Блюстители

Гришэм Джон

– Но ведь прошло очень много времени.

– Это правда, но, хотя Кит Руссо мертв, люди, дававшие показания против вас, пока живы. Мы разыщем их, попытаемся заручиться их доверием и послушаем, что они скажут теперь.

– А как насчет того осведомителя?

– Знаете, это удивительно, но наркотики до сих пор не убили его. Хаффи снова в тюрьме, на сей раз в штате Арканзас. Он провел за решеткой девятнадцать из своих сорока лет – и все из-за дури. Я съезжу с ним повидаться.

– Вы ведь не ждете, что он признается, что солгал, верно?

– Все может быть. Когда имеешь дело с тюремными осведомителями, ничего нельзя сказать наверняка. Бывает и так,

что профессиональные лжецы отказываются от своего вранья. За все время пребывания за решеткой этот тип снабжал обвинение ложными доносами по меньшей мере еще по пяти делам – и все это ради того, чтобы договориться с копами. Однако он ничего не выиграет, если будет придерживаться версии, которую озвучил присяжным во время процесса над вами.

– Никогда не забуду, как привели этого парня – всего такого чистенького, в белой рубашке и галстуке. Я его поначалу даже не узнал. Ведь с тех пор, как мы сидели с ним в одной камере, прошло несколько месяцев. Когда он начал рассказывать про то, что я якобы признался ему в убийстве, мне захотелось заорать на него. Было ясно, что детали преступления ему сообщили копы – и про то, что в здании отключили электричество, и про то, что убийца использовал фонарик, и про многое другое. Да что там – про все. Все, что он сказал, было враньем – от первого до последнего слова. Я тогда сидел, слушал Хаффи и думал: «Господи, ведь этот парень поклялся говорить только правду. Судья должен делать так, чтобы все свидетели говорили правду. А прокурор знает, что его свидетель лжет. Ему прекрасно известно, что этот тип заключил сделку с копами, чтобы спасти свою задницу. Все это знают – кроме болванов-присяжных».

– Мне стыдно это говорить, но подобное случается постоянно, Куинси. В этой стране тюремные осведомители каждый день занимаются лжесвидетельством. В других цивилизованных странах им запрещено давать показания – но не у нас.

После моих слов Куинси закрывает глаза и качает головой, а затем произносит:

– Что же, когда увидите этот кусок дерьма, скажите ему, что я о нем еще не забыл.

– Если вы будете думать о мести, делу это не поможет, Куинси. Вы только себе нервы истреплете.

– Наверное. Но у меня много времени, а потому я могу размышлять о разных вещах. Вы собираетесь поговорить с Джун?

– Если она согласится мне что-нибудь сообщить.

– Готов побиться об заклад, что откажется.

Бывшая жена Куинси снова вышла замуж через три года после процесса над ним, затем развелась, потом вступила в брак еще раз. Фрэнки нашел ее – выяснилось, что она живет в Таллахасси и зовут ее теперь Джун Уокер. Судя по всему, ей удалось как-то наладить свою жизнь, связав ее с Отисом Уокером, электриком, работающим в студенческом городке университета штата Флорида. Живут супруги в районе, где селятся главным образом представители среднего класса, причем преобладают чернокожие. У Уокеров один общий ребенок. Еще у Джун пятеро внуков от детей, рожденных ею в первом браке, – внуков, которых Куинси, их дед, ни разу не видел даже на фото. После суда ему не доводилось встречаться и со своими тремя детьми – в его памяти они остались малышами, в этом смысле время для него будто остановилось.

– А почему бы ей со мной не поговорить? – произношу я.

– На суде она тоже наврала. Слушайте, Пост, они ведь все лгали, верно? Даже эксперты.

– Что касается экспертов, то я не уверен, что они врали намеренно. Скорее просто не имели никакой научной подготовки и не были компетентными специалистами.

– Да какая разница! Вы только подумайте. Черт побери, я отлично

знаю, что Джун солгала. Она наврала насчет дробовика и фонарика. И еще когда сказала присяжным, что я находился где-то в городе в ночь убийства.

– А почему она это сделала, Куинси?

Он с недоверчивым видом качает головой, словно мой вопрос кажется ему глупым. Куинси откладывает трубку телефона, трет пальцами глаза и опять подносит трубку к лицу.

– Между нами ведь была война, Пост. Нам не следовало вступать в брак, а потом обоим чертовски нужен был развод. Во время процедуры развода Руссо здорово мне напакостил, а вскоре выяснилось, что я не могу платить алименты. Моя бывшая не работала и едва сводила концы с концами. Когда я начал задерживать выплаты, она стала подавать на меня в суд – иск за иском. Развод был тяжелым, но то, что последовало за ним, оказалось в сто раз тяжелее. Мы все больше ненавидели друг друга. Когда меня арестовали за убийство, я уже задолжал по платежам тысяч сорок баксов. Наверное, и сейчас все это на мне висит – хоть снова со мной тяжбу затевай, черт побери.

– Значит, жена хотела вам отомстить?

– Да она меня просто ненавидела. У меня никогда не было дробовика, Пост. Проверьте по документам.

– Мы это уже сделали. Действительно, все чисто.

– Вот видите.

– Однако документы в таких вопросах большого значения не имеют, особенно в этом штате. Есть сотня способов раздобыть оружие без всяких бумаг.

– Кому вы верите, Пост, мне или этой лживой бабе?

– Если бы я не верил вам, Куинси, меня бы здесь не было.

– Да. Ну, насчет дробовика я как-то еще могу понять, но почему она соврала насчет фонарика? Я его прежде никогда не видел. Черт, они ведь даже не смогли предъявить его на суде.

– Ну, если допустить, что ваш арест, судебный процесс над вами и вынесенный вам приговор были звеньями некоего плана, цель которого состояла в том, чтобы подставить невинного человека, то приходится сделать вывод, что полиции нужно было заявление Джун о том, что фонарик принадлежал вам. А ее мотивом была ненависть.

– А как бы я смог заплатить то, что задолжал, находясь в камере смертников?

– Важный вопрос. Вы, видимо, хотите, чтобы я проник в ее сознание?

– Ох, не надо, не делайте этого. Она же, черт бы ее побрал, чокнутая на всю голову.

Мы оба смеемся. Куинси встает, потягивается и спрашивает:

– Сколько времени вы сегодня будете здесь, Пост?

– Три часа.

– Знаете что, Пост? Площадь моей камеры шесть на десять футов. То есть примерно такая же, как у этой каморки, в которой мы с вами сейчас находимся. Мой сокамерник – белый парень. Он тоже откуда-то из южных штатов, сидит за наркотики. Неплохой человек. Не худший вариант, когда речь идет о сокамернике. Но вы можете представить, что это такое – постоянно, день за днем, год за годом находиться в клетке рядом с другим человеком?

– Нет.

– Конечно, поначалу мы с ним вообще не разговаривали, больше года ни словом не обмолвились.

– Почему?

– Мы друг друга терпеть не могли. Нет, в принципе, я ничего не имею против белых, Пост, но между ними и нами, чернокожими, много различий. Взять хотя бы музыку. Я слушаю Мотаун, а ему нравится эта чушь – кантри. Моя койка всегда аккуратно заправлена – прямо конфетка. А этот тип – настоящий неряха. Я к наркотикам даже не притрагиваюсь. Он – часто обдолбанный. Ладно, не буду больше об этом, Пост. Извините, что вообще затронул эту тему. Сам ненавижу нытиков. Я рад, что вы здесь, Пост. Вы даже не представляете насколько.