Bob Shaw
Шрифт:
– Ты смотри-ка, – бодро произнес он. – От дяди Лео – аудиограф! Только глянь, как он превращает мой голос в цветные узоры! А вот самодвижущиеся шахматы… – Киркхэм продолжал потрошить свертки, пока вся постель не оказалась завалена подарками и оберточной бумагой.
– Здорово, папа. – Тимми улыбнулся. – Я поиграю с ними… потом.
– Ладно, сынок. – Киркхэм отважился на новую попытку. – А есть что-нибудь, чего бы тебе особенно хотелось?
С внезапной живостью мальчик взглянул на мать, и Киркхэм испытал благодарность.
– Была одна вещица, – признался Тимми.
– Какая же?
– Я говорил маме на прошлой неделе,
– С чего это я?… – Киркхэм был задет за живое.
– Это набор «Биодо», – быстро вставила Дора. – Тимми знает, как ты относишься к таким вещам.
– О! Ну, ты же не станешь отрицать, что…
– Я все же купила ему эту штуку.
Киркхэм открыл было рот, но вдруг заметил, что Тимми с нескрываемым энтузиазмом пытается – несмотря на парализованные ноги – принять вертикальное положение в кровати. Нет, он не должен испортить это мгновение. Дора отошла к стенному шкафу и вернулась с плоской коробкой без подарочной бумаги. Поперек нее конденсаторными чернилами, отчего буквы вспыхивали с регулярностью неоновых вывесок, было отпечатано слово «БИОДО».
На Киркхэма накатила волна отвращения.
– Ничего, пап? Можно я возьму? Ты не пожалеешь!
Еще немного – и Тимми слез бы с кровати. Пижама его задралась, обнажив край терапевтического пластрона, вживленного хирургами в спину мальчика.
– Конечно, сынок, все в порядке. – Киркхэм заставил себя улыбнуться.
– Спасибо, Джон. – Глаза Доры светились признательностью. Она поудобнее устроила Тимми на подушках и переложила остальные подарки на стол.
Киркхэм кивнул, отошел к окну и раздвинув шторы, выглянул наружу. Оконные стекла были по-прежнему покрыты эмалью ночной тьмы, отражая сцену внутри спальни – ребенка в залитой теплым светом кроватке и мать, стоящую на коленях возле него. Ассоциация с первым Рождеством, которая прежде утешила бы Киркхэма, теперь, из-за подарка Доры, казалась ему богохульной. Он хотел выйти из комнаты и поразмыслить в уединении, но оставался риск испортить нежданную радость сына. Тогда он вернулся к кровати и стоя принялся наблюдать, как Тимми изучает содержимое ячеек и лотков в коробке с набором «Биодо».
Розовое тесто исполняло роль наружной плоти; красноватые пряди должны были служить мускулами; для нервов – свернутые спиралью синие и желтые нити; для главных костей – пластиковые черешки сельдерея; для позвоночника в наборе были припасены сцепленные друг с другом белые шарики. Маленькие настороженные глазки аккуратно разложены по парам. Пристегивающиеся нейлоновые крючочки для мышечных сцеплений, серебряные разъемы нервных соединений. И что самое страшное – серый воск, низкокачественный коммерческий аналог биоглины, используемой в позвоночнике Тимми, а здесь приспособленной для моделирования нервных узлов. Примитивные крошечные мозги. Малыш дрожащими пальцами перебирал сокровища в коробке.
Киркхэм бросил взгляд на упавшую на пол крышку. «БИОДО помогает вашему ребенку понять Таинство Жизни!». «Идиоты, – выругался он про себя, – что, по-вашему, осталось бы от таинства, если бы каждый мог его понять?»
Тимми тем временем листал глянцевую брошюрку с инструкцией.
– С чего мне начать, мам?
– А что советуют в инструкции?
– Посмотрим… Гигантская гусеница! Простейшее беспозвоночное… Слепое… Мне попробовать? Можно прямо сейчас?
– Самое время! – воскликнула Дора. – Начинай. А я помогу.
Они склонились над
Из соответствующей ячейки они извлекли бледно-зеленую наружную плоть, придав ей форму хот-дога с продольным разрезом. Мускулы, укомплектованные нервом, затем вложили в разрез, а распределители веса тщательно вдавили в зеленую плоть с обоих концов.
Наконец Тимми, взяв шарик серого воска, решительно расплющил его на собственном запястье и с минуту ритмично сжимал и разжимал кулак, чтобы восприимчивый материал запечатлел образец нервного импульса.
– Ну вот, – произнес он, затаив дыхание. – Как думаешь, сработает, мам?
– Должно, малыш. Ты все делал правильно. Тимми в надежде на похвалу обернулся и к отцу, но
Киркхэм мог лишь молча взирать на зеленый объект, безжизненно застывший на рабочей доске. Эта тварь одновременно ужасала и завораживала его. Тимми вложил серый катышек во внутренности гусеницы и вдавил в него два серебряных соединителя.
В следующий миг гусеница принялась извиваться.
Тимми испуганно вскрикнул и выронил ее. Искусственное создание, упав на доску боком, то вытягивалось, то сжималось. При каждом сжатии тельце ее непристойно раскрывалось, и Киркхэм видел набухающий внутри мускул.
«Ты лгал нам, Боже, – мелькнуло в его затуманенном благоговейным страхом мозгу. – В жизни нет ничего особенного или священного. Всякий может создать ее, а значит… у нас нет души!»
Тимми уже зашелся в радостном смехе. Он подобрал гусеницу и, плотно прижав друг к другу края расходящейся плоти, заклеил продольную ранку. Бледная ткань моментально срослась. С поразительной ловкостью Тимми вылепил маленькие шарики-ножки под брюшком создания и вновь опустил его на доску. На этот раз, обретя необходимую устойчивость, гусеница поползла по плоской поверхности, слепо тыркаясь в разные стороны в ритме, перенятом от сжатого детского кулачка. Возбужденный Тимми бросил на мать ликующий взгляд.
– Умница! – воскликнула Дора.
– Пап? – Тимми перевел взгляд на отца.
– Я… я никогда и не… – Киркхэм неловко изображал душевный подъем. – Как ты ее назовешь, сынок?
– Как назову? – Похоже, Тимми был озадачен. – Я не собираюсь ее оставлять. Мне ведь нужен материал для других проектов.
– А что ты сделаешь с этой? – Киркхэм едва шевелил губами.
– Разберу на детали, конечно. – Тимми поднял беззвучно копошащуюся тварь, вскрыл ей брюшко большими пальцами и извлек заветный серый катышек. Стоило отделить от ганглия серебряные звенья, как искусственное создание застыло в неподвижности.
– Нет ничего проще, – прокомментировал Тимми. Киркхэм кивнул и вышел из комнаты.
– Как это ни прискорбно, Джон и Дора, но жить вашему мальчику осталось совсем недолго. – Берт Роунтри размешивал сахар в чашке с чаем, приготовленном для него Дорой; чайная ложечка позвякивала, нарушая послеобеденное затишье. Складки на лбу Роунтри выдавали его непрофессиональное уныние.
На лице Доры, напротив, было запечатлено тщательно сохраняемое спокойствие.
– Сколько именно?