Бобе Лее
Шрифт:
Чтоб бросить так ее - одну...
Кто не вдыхал чердачной пыли,
Не знал романтики стропил,
А тм какие книги были,
Что не смущал июльский пыл,
И ловко сев верхом на балку
За паутиною корзин,
Я в жизни в первую читалку
Ходил в чердачный фонд один.
Она совсем не торопилась.
Она не видела меня.
(за дымкой высвеченной пыли
лучами на закате дня).
И долго путалась в веревке,
Стропила
В зеленой шелковой обновке...
И я никак не мог понять,
О чем она сейчас хлопочет,
Белье повесить что-ли хочет,
А может, рухлядь принесла
Тут свалка общая была,
И лазить детям запрещалось...
Я сполз за балку и прилег,
Мне было невдомек начало
Того, что я увидеть мог.
Но крик ударил в крышу громом,
И я оглох, и я ослеп,
И атакован целым домом,
Захвачен был чердачный склеп.
Был мною этот бой проигран,
И валерьянкой усмирен,
Я по ночам, бывало, прыгал
В горящий на ходу вагон...
Чердачный ход доской забили...
И вроде обо всем забыли...
Тогда я верил, что решили:
От книг, жары и душной пыли
Устроил я переполох,
А Блюма первая взбежала,
И Блюма первая спасала,
Я подвести ее не мог.
Но... в жизни разве дело в риске!
Молчала кухня, как могла.
Когда "без права переписки",
Тогда серьезные дела!..
x x x
Я стыдился еврейской речи.
Я боялся с ней каждой встречи.
Тех, кто рядом шел, я просил,
Чтоб потише произносил.
Все в ней ясно было с начала,
Но меня она обличала,
Отрывала меня от света,
Загоняла в глухое гетто.
Что я знал, мальчишка сопливый,
Ненавидел ее переливы,
На родителей шел в атаку,
Но смолкали они, однако!...
Ну, а дома пускай - не жалко,
Клекотала вся коммуналка,
И она не могла за это
Сохранить от меня секрета.
"Эр форштейт нит!"
кричала Клава,
"Вей!" -смеялась Эсфирь лукаво!
"Ну-ка, на тебе миску супа
и ступай -это слушать глупо!"
Майсы женские и секреты
Были все для меня раздеты,
Я такие впитал словечки,
Что краснел в закуте у печки.
С той поры позабыл я много.
Ох, как в детство длинна дорога,
Мне бы сбегать спросить порою
Без чего ничего не стою.
ЦИМЕС
Ничто не жалели на цимес
Такое желают врагу.
Сначала закрыли "Дер Эмес",
А дальше... соврать не могу.
В ночи
Дрожал местечковый народ,
Сосед наш и парень-рубаха
Кричал: "Я пущу их в расход!"
Его не позвали на помощь,
Управились сами пока.
Молчала московская полночь,
Мертвели Лубянки бока.
И, как от груди отлученный,
Я дох на подушке снегов
Без этих убитых ученых,
Без этих забитых стихов.
И пахло тушной морковью,
Прогоркло вонял маргарин,
Кастрюли - как налиты кровью!
И цимес не ел я один!
Какое спасало питанье!?.
И речь ненавидел я ту...
Шептал потрясенный Шпитальник,
Вгоняя весь дом в бледноту,
И ел механически цимес
Уже из тарелки пустой
"Закрыли, закрыли "Дер Эмес",
Михоэлс, Квитко, Бергельсон..."
Я их имена не забуду,
Как цимеса запах и цвет.
Быть может, сменили посуду,
А цимес по-моему - нет!
РАЗГОВОРЫ С МАМОЙ
x x x
Наступает время,
Когда фонари не дают света,
Ветер - печальнее почтальона,
А листья морщинисты, как старухи.
Наступает время,
Когда ожидание беспричинно,
Разлуки необъяснимы,
И ночи бездонны.
Наступает время,
Когда хочется вернуть вчерашнее,
Оправдать позавчерашнее
И дождаться
Завтрашнего солнца.
x x x
О, укрепи меня явлением своим,
Дай силы мне, как вытерпел я годы,
Удел похожим быть я отдаю другим
И с горечью беру себе свои невзгоды.
Дай силы верит мне, что и меня поймут,
Не шумом суеты мне воздадут за муки,
Кому-то облегчу хоть несколько минут
И скрашу трудный путь раздора и разлуки.
О. Укрепи меня своим житьем-бытьем
Без выгод мишуры, корысти и расчета,
От боли и обид мы мать всегда зовем,
А радость и успех разделит с нами кто-то.
Не оставляй меня. Земля всегда была
Мне мачехою злой - покорно принимаю.
Пусть память обо мне хранят мои дела
И их соединит короткая прямая.
x x x
Ко мне сегодня мама приходила,
И вновь она была такой земной,
Но только взглядом душу холодила,
И я спросил тихонько: "Ты за мной?"
– Идем, идем, хоть жаль, что пожил мало,
С тобой не страшно.
Вместе мы опять.
Прости меня, как много раз прощала,
Что снова я тебя заставил ждать.
Она назад неслышно наступала.