Боец
Шрифт:
Придя в сознание на этот раз, обнаруживаю, что в палате я уже одна. Моя голова лежит на подушке, и я облизываю губы. Трубки в моем горле больше нет, но во рту у меня суше, чем в пустыне, и к тому же очень чешется язык. Я пытаюсь дотронуться до своего лица, но мои руки по-прежнему сковывают широкие мягкие манжеты. Медленно моргая, я пытаюсь разобраться в них. Конечно, они приятнее, чем стяжки, но тем не менее не дают мне двигаться. Я бессмысленно тяну их, пока не начинают болеть мышцы. Хотя, честно говоря, мне
Очевидно, что я все еще в больнице, но теперь, когда осталась одна и не нахожусь в панике, решаю оценить обстановку и оглядываюсь по сторонам. Слева от меня окно, а справа – ширма, скрывающая мою кровать от остальной части комнаты. Я сажусь прямее, игнорируя головокружение и колющую боль за глазами. Сейчас было бы самое подходящее время убраться отсюда, если бы я не была прикована к этой долбаной кровати, как собака.
Внезапно ширма отодвигается, и мне не нужно другого предупреждения, чтобы вновь откинуться на подушку и сузить глаза до щелочек. Сквозь ресницы я вижу, что небо за окном просветлело, а в палату вошла медсестра. Сначала она проходит мимо моей кровати, проверяя мониторы, а затем вдруг подходит ближе ко мне и смотрит на меня сверху вниз.
– Ваше учащенное сердцебиение означает, что вы, скорее всего, не спите, – тихо говорит она. – Это означает, что мне нужно уведомить об этом Цербера.
Пойманная на лжи, я медленно выдыхаю и открываю глаза. Медсестра напоминает мне мою мать. У нее такие же темные волнистые волосы, собранные в низкий конский хвост, те же морщинки в уголках ее глаз и мягкость во взгляде, которым она смотрит на меня. От их схожести у меня сжимается грудь.
Мне не следовало уезжать из Изумрудной Бухты.
Медсестра мягко сжимает мою руку:
– Мне нужно убрать ваш катетер.
Я крепко сжимаю ее руку, впиваясь ногтями в кожу, потому что не могу издать ни звука, но очень хочу, чтобы она помогла мне. Конечно, я даже не знаю, как она может это сделать. Выведет меня тайком? Инсценирует мою смерть? Я бы могла взять свежую одежду, ключи от ее машины и покончить с этим прямо сегодня. Но это невыполнимые просьбы, ведь медсестра подчиняется Церберу, который раньше не имел ко мне никакого отношения. Мои проблемы раньше были связаны с Кроносом и бандой Титанов. Я не встречалась с бандой Адских псов с тех пор, как я попала в Стерлинг Фолс, но теперь это кардинально изменилось. Почему?
Я закрываю глаза, пока медсестра вынимает катетер, и притворяюсь, что ничего не чувствую, потому что признавать правду слишком неловко. Я сжимаю руки в кулаки и медленно выдыхаю, а она снова накрывает мои ноги одеялом.
– Аполлон Мэддон, – говорит медсестра. – Вам знакомо это имя?
Съежившись, я снова тянусь к ней.
Она его знает? Он здесь? Живой?
Должно быть, выражение моего
– Удачи тебе, Кора, – медленно кивает она сама себе и уходит.
Я не знаю, что означают ее слова, но неизвестность убивает меня больше, чем что-либо другое.
Джейс умер, Аполлон был ранен, и я не знаю, что случилось с Вульфом.
Когда слеза скатывается по моей щеке, ширма вновь отодвигается и к моей кровати подходит отец Вульфа, за которым следует та же медсестра. Он снова кажется мне самодовольным, но возможно, это постоянное выражение его лица. Некоторые из нас часто напускают на себя стервозность, а у него самодовольное лицо, и я знаю, какое выражение предпочла бы я.
– Тебя выписывают, – сообщает Цербер.
– Быстро, – отвечаю я, сглатывая.
Я понимаю, что голос звучит ужасно, будто мои голосовые связки сбил автобус и протащил несколько миль по асфальту, ведь я заговорила впервые после пожара. Сейчас я бы убила за глоток воды, но, с другой стороны, скорее умру, чем попрошу его о чем-то. Все предупреждения Вульфа о его вероломном отце с ревом возвращаются в мое сознание. Я вспоминаю, как мне рассказывали о том, как он воспитывал их троих и как они освободились от его гнета. Благодаря этому человеку у Аполлона, Джейса и Вульфа не было детства.
Цербер приподнимает бровь.
– Быстро? Ты была в отключке целую неделю.
– Что? – переспрашиваю я, чувствуя нехватку воздуха в моих легких.
– Медикаментозная кома, – бормоча, подтверждает медсестра.
Я пристально смотрю на них, чувствуя свою беспомощность.
Неделя? Ему стоило щелкнуть пальцами, и они усыпили меня на неделю?
Зачем?
Этот вопрос продолжает крутиться у меня в голове, когда Цербер бросает в изножье кровати пакет.
– Одевайся.
Он выходит из палаты, и медсестра, не колеблясь, растягивает сковывающие мои руки манжеты. Пользуясь моментом, я тру каждое из своих запястий, делая медленные и контролируемые глубокие вдохи. Я считаю до пяти при каждом вдохе и выдохе. Клеймо на моем запястье злобно смотрит на меня, блестя серебром на фоне моей бледной кожи. Кажется, что кожа вокруг немного сморщилась, и пусть это выглядит некрасиво, но для меня это своеобразный знак мужества. Напоминание о том, через что я прошла, ведь даже сейчас я не могу поверить в то, что мне вообще удалось через это пройти.
В коричневом бумажном пакете, который Цербер оставил возле кровати, я нахожу футболку, кожаную куртку, джинсы и носки. К моему большому ужасу, под верхней одеждой лежит нижнее белье.
– Он не покупал эту одежду, – говорит медсестра, помогающая развязать мне завязки больничной сорочки, заметив мой ступор. – Ее привезла какая-то женщина.
Она замолкает, наблюдая за моим лицом, а затем я вижу на ее лице сочувствие.
– Твое горло… мне жаль, что так произошло, – говорит она и внезапно уходит.