Бог китов

Уно Коитиро

– Слушайте все! Гарпунеры и моряки! – крикнул он хрипло. – Вы только что поклялись не пожалеть жизни, чтобы прикончить Бога Китов. Будь старик, которого вы видите перед собой, лет на пять помоложе, он отдал бы жизнь первым. Но в старости руки и ноги не повинуются нам. А потому вместо жизни я предлагаю другое. Слушайте! У этого старика есть что отдать. Тому, кто продолбит переносицу у Бога Китов и привяжет к нему веревку, я отдам свою единственную дочь Toe, в придачу – усадьбу, землю и наследственное имя самурая. Все отдал! тому, кто убьет Бога Китов.

Эти решительные слова оборвали вопли скорби и гнева. Люди, пораженные, смолкли, и все невольно посмотрели в сторону матери погибшего гарпунера и ее восемнадцатилетнего

сына, у которого Бог Китов погубил деда, отца и старшего брата, и все молча признали за ним право мести. Недаром песню мести пропела его мать, а не другая женщина. Под их взглядами смуглолицый юноша вздрогнул: «Старик имеет в виду меня. Значит, мне выпадает честь выйти на поединок с Богом Китов, выйти и умереть. Потом умрут и те, кто поплывет за мной, и те, кто поплывет за ними. Наконец кому-то повезет. Полуживой, он прикончит Бога Китов и станет зятем хозяина. Старик сказал это при всех, словно не замечая меня. Значит, мне выпала честь умереть. Что ж, если так…» Из груди юноши невольно вырвался стон. «Если так, я умру, но и Бога Китов прикончу. Тое, имя самурая – не это меня волнует. Я умру ради того, чтобы отомстить убийце деда, отца и старшего брата и спасти честь гарпунеров Вадаура».

Поднялся ветер. Холод пробирал до костей. Солнце, наполовину погрузившееся в море, отливало красным блеском. Жители поселка еще не вполне пришли в себя после недавнего исступления и теперь замерли, словно чего-то ожидая. Вдруг небрежным тоном заговорил невысокий, крепко сложенный ^мужчина, приехавший дней десять назад из Кисю. Оттопырив губы, что придавало насмешливое выражение его лицу, он спросил хозяина:

– Верно ли я вас понял? Вы говорили ведь не только о жителях поселка? Если чужой прикончит кита, хозяин исполнит свои обещания?

– Я не бросаю слов на ветер, – вспыхнул старик, Откинув седую голову, он почти закричал: – Пусть это будет самый дрянной человечишко, которого я и на порог бы не пустил, но, если он одолеет Бога Китов, я отдам ему дочь и усадьбу.

– В таком случае, – продолжал человек из Кисю все тем же насмешливым голосом, – он может сделать с ними что захочет?

– К чему глупые вопросы? Самурай не изменяет слову. Пусть наследственную усадьбу он проиграет в карты, а дочь продаст в проститутки! Тот, кто победит Бога Китов, может делать с ними что захочет. Ты понял? Или тебе хочется отведать моего гарпуна?

…Так началась открытая вражда между человеком из Кисю и младшим братом погибшего, которому принадлежало законное право на месть. Приезжий все свободное время проводил в кабаке. О нем рассказывали всякие истории – что он изнасиловал жену какого-то матроса, что в Тайдзиура убил гарпуном человека и сбежал. Но никто так метко не кидал гарпун, как он, а в Вадаура гарпунеров ценили за их мастерство и человеческие слабости им прощались.

Ну а Сяки, у которого Бог Китов погубил деда, отца и старшего брата, за три года изучил это искусство и стал настоящим гарпунером. Хотя в меткости он и уступал человеку из Кисю (его так и прозвали Кисю), зато по выносливости и по силе броска никто в Вадаура не мог с ним сравниться.

На этом хозяин закончил свой рассказ. До ужина еще оставалось время, и, сунув ноги в гэта, мы спустились на берег моря. На месте сараев, где прежде обрабатывали китовые туши, теперь построили детский сад. Когда взрослые уходят в море, сюда приводят ребятишек.

Песчаный берег лишь кое-где порос соснами. Белый мыс далеко вдается в море. На конце мыса стоит маяк. Стекла маяка ослепительно горят, отражая угасающее солнце.

Любуясь красотой зеленого моря, я обдумывал только что услышанную историю, и у меня слагался рассказ о том, как один на один встретятся кит-великан и молодой смелый гарпунер, о его страшных муках и о том, как перед смертью

он вообразит себя китом. Я еще не знал, какие возникнут у меня слова, но рассказ уже созрел в душе. Образ юноши Сяки преследовал меня так отчетливо, как будто я сейчас видел его перед собой. Рядом с Сяки возник мужчина средних лет, с дерзким, загорелым лицом, с оттопыренными губами. Это, конечно, Кисю. Перед моими глазами ожили хозяин артели и все остальные. В лучах вечернего солнца, через пятьдесят лет, они туманными призраками вновь возвращались на берег моря. Садик, где рыбаки оставляли своих детей, опять превратился в сараи. Воображение дорисовало подробности, которых не было в легенде. И вот уже, взбивая золотистую пену, ко мне по волнам подплывает исполинский призрак Бога Китов!

Над морем стоит белесый утренний туман. Он ползет по коричневой полосе берега, которая дальше переходит в темно-зеленую полосу соснового леса. На песке лежат перевернутые вверх дном лодки. За изгородью тянется ряд длинных сараев, над которыми поднимается густой дым. Рыбаки накручивают сеть на огромную лебедку. В воде мокнет что-то черно-красное, похожее на гигантское веретено. Между сосновым лесом и крутым обрывистым склоном горы протянулась неширокая равнина, где и разместились шестьдесят деревенских домиков. Тишина, никаких признаков жизни. Все с рассвета ушли разделывать китовую тушу. Те же, кто вчера наработался в море, еще не оправились после усталости и отсыпаются в своих бедных лачугах под пологом густого тумана.

У подножия горы стоит старый дом с пристройкой и узкой верандой. В доме всего две комнаты под низкой соломенной кровлей, которая почти касается головы. Здесь живет молодой гарпунер Сяки.

В тусклом свете, проникающем сквозь щели ставен, под тонким футоном корчится тело крепкого, худощавого юноши. Он стонет, он пытается прогнать усталость, которая притаилась, кажется, в каждой мышце. Вчера, сражаясь с китом, он отдал все силы, и вот приближается полдень, а силы не возвращаются.

С тех пор как Сяки, вслед за отцом и старшим братом стал гарпунером, он ежегодно получал от артели шестьдесят иен и девять коку риса и не бедствовал. Но мать, скончавшаяся от сердечного приступа, любила повторять при жизни слова его отца: «Человек должен работать до тех пор, пока стоит на ногах». Вот и Сяки вчера охотился на кита, а сегодня пойдет разделывать тушу. Сестра ушла на берег еще спозаранку. В доме стоит мертвая тишина. Осенью сестра выходит замуж за школьного учителя Касукэ, и ей хочется купить что-нибудь к свадьбе.

Сяки еще бы полежал, но в комнату влетела курица и принялась, наклоняя голову и чувствуя себя как дома, расхаживать по татами. Он вскочил, чтобы прогнать ее. Раздвинув ставни, взглянул на угрюмое, серое небо и свинцовое, густое море. Ветер донес грохот барабана и пронзительный смех женщин. Ему почудился знакомый голос бедной девушки, подруги детства, и смуглые щеки вспыхнули румянцем. Пошарив за пазухой, Сяки нащупал монету в пять иен, которую отложил из полученных вчерашних денег. Успокоившись, он пошел в соседнюю комнату, где на низеньком столике его ждал завтрак.

Большие низкие сараи обнесены бамбуковой изгородью. Перед изгородью толпились мужчины и женщины из окрестных селений. Они шумели, громко смеялись, спорили о чем-то. Одни уже поставили на головы большие корзины, ожидая раздачи китового мяса, другие приготовили фуросики. Поздоровавшись со сторожем, Сяки вошел во двор. У входа в сарай его обдало горячим паром.

Внутри на всем лежали красноватые отблески. Возле печей суетились раскрасневшиеся от жары молодые женщины. Сильные парни, обливаясь потом, тесаками разделывали тушу на большие куски прямо на полу. Под надзором скупщиков старшие члены артели складывали нарезанное мясо в корзины, взвешивали и выносили во двор.