Бог Мелочей

Рой Арундати

– На выход, так рано? – спросил он.

У Эсты уже началась отрыжка. Амму ввела его, как слепого, в ЕЕ умывальную комнату Яруса Принцессы.

Он повис в воздухе, стиснутый между нечистым умывальником и телом Амму. С болтающимися ногами. На умывальнике имелись железные краны и ржавые пятна. Еще там была коричневая паутинная сеть тоненьких трещин, похожая на карту большого, замысловатого города.

Эсту сотрясали спазмы, но наружу ничего не выходило. Только мысли. Они выплывали из него и вплывали обратно. Амму не могла их видеть. Они нависали

над Умывальным Городом, как дождевые тучи. Но умывальный люд – мужчины, женщины – занимался своими обычными умывальными делами. Взад-вперед сновали умывальные машины и умывальные автобусы. Умывальная Жизнь продолжалась.

– Нет? – спросила Амму.

– Нет, – ответил Эста.

Нет? Нет.

– Тогда умой лицо, – сказала Амму. – От воды всегда лучше. Умой лицо, а потом пойдешь выпьешь лимонной газировки.

Эста умыл лицо, и руки, и лицо, и руки. Его ресницы намокли и слиплись.

Апельсиново-Лимонный Газировщик сложил зеленую конфетную обертку и пригладил сгиб остроконечным ногтем большого пальца. Потом прихлопнул муху свернутым в трубку журналом. Аккуратно смахнул ее с прилавка на пол. Там она лежала на спинке и дрыгала слабенькими ножками.

– Милый какой, – сказал он Амму. – Поет – заслушаешься.

– Мой сын, – сказала Амму.

– Правда? – удивился Апельсиново-Лимонный Газировщик и уставился на Амму зубами. – Уже? Вы такая молоденькая!

– Ему что-то нехорошо, – сказала Амму. – Я думаю, от холодного питья полегчает.

– Конечно, – сказал Газировщик. – Конечно-конечно. Апельсинлимон? Лимонапельсин?

Страшные, мерзостные слова.

– Спасибо, мне не хочется. – Эста поглядел на Амму. Тинисто-зеленый, плывущий, бездонно-тяжелодонный.

– А вам? – обратился к Амму Апельсиново-Лимонный Газировщик. – Кокаколафанта? Мороженое? Розовое молоко?

– Нет. Мне ничего. Спасибо, – сказала Амму. Светящаяся женщина с упругими ямочками.

– Вот, – сказал Газировщик, протягивая горсть конфет, как щедрая стюардесса. – Пусть ваш маленький мон полакомится.

– Спасибо, мне не хочется, – сказал Эста, глядя на Амму.

– Возьми, Эста, – сказала Амму. – Не обижай.

Эста взял.

– Скажи Спасибо, – сказала Амму.

– Спасибо, – сказал Эста. (За конфеты, за белый яичный белок.)

– Не стоит благодарности, – сказал Апельсиново-Лимонный Газировщик по-английски.

– Да! – сказал он. – Мон говорит, вы из Айеменема?

– Да, – ответила Амму.

– Я там часто бываю, – сказал Апельсиново-Лимонный Газировщик. – У жены там родня. Я знаю, где ваша фабрика. Райские Соленья, да? Это он мне сказал. Ваш мон.

Он знал, где найти Эсту. Вот что означали его слова. Предостережение. Амму видела, какие у сына глаза – блестящие, как горячечные пуговицы.

– Надо идти. А то как бы не заболел. Завтра его двоюродная сестра приезжает, – объяснила она Дяденьке. И потом мимоходом добавила: – Из Лондона.

– Из Лондона? – Глаза Дяденьки засветились новым уважением. К лондонским связям их семьи.

– Эста,

побудь здесь с Дяденькой. Я приведу Крошку-кочамму и Рахель, – сказала Амму.

– Иди сюда, – сказал Дяденька. – Иди, посидишь со мной на высокой табуреточке.

– Нет, Амму! Нет, Амму, нет! Я с тобой!

Амму, удивленная пронзительной настоятельностью в голосе обычно тихого сына, извинилась перед Апельсиново-Лимонным Дяденькой.

– Он что-то сам не свой сегодня. Ладно, Эстаппен, пошли.

Темнота с ее запахом. Тени от вееров. Затылки. Шеи. Воротнички. Волосы. Пучки. Косы. Конские хвосты.

Фонтанчик, стянутый «токийской любовью». Маленькая девочка и бывшая монашенка.

Семеро мятных детей капитана фон Траппа уже приняли мятную ванну и теперь стояли с приглаженными волосами, выстроившись в мятную шеренгу, и послушными мятными голосами пели для женщины, на которой капитан едва не женился. Для блондинки Баронессы, сиявшей, как бриллиант.

Вновь сердце волнуютмне музыки звуки…

– Нам надо идти, – сказала Амму Крошке-кочамме и Рахели.

– Но как же, Амму! – сказала Рахель. – Ведь Главного еще не было! Он даже ее не поцеловал! Он еще не порвал гитлеровский флаг! Их еще не предал почтальон Рольф!

– Эста нездоров, – сказала Амму. – Пошли!

– Еще даже не приходили нацистские солдаты!

– Пошли, – сказала Амму. – Вставайте!

– Они еще даже не спели «Высоко на холме козопас»!

– Эста должен быть здоровым, чтобы встретить Софи-моль, – сказала Крошка-кочамма.

– Ничего он не должен, – сказала Рахель, правда, себе большей частью.

– Что ты сказала? – спросила Крошка-кочамма, уловив общий смысл, а не сами слова.

– Ничего, – сказала Рахель.

– Не думай, что я не слышала, – сказала Крошка-кочамма.

Снаружи Дяденька переставлял свои тускло-прозрачные емкости. Он вытирал тряпкой грязного цвета мокрые пятна круглой формы, оставленные ими на его мраморном Подкрепительном Прилавке. Он готовился к Перерыву. Он был Чистеньким Апельсиново-Лимонным Дяденькой. В его медвежьем теле билось сердце стюардессы.

– Уходите все-таки? – спросил он.

– Да, – сказала Амму. – Где тут можно взять такси?

– За ворота, вперед по улице, там налево, – ответил он, глядя на Рахель. – А я и не знал, что у вас есть еще маленькая моль. – Он протянул еще одну конфету.

– Возьми, моль, это тебе.

– Возьми мои! – быстро сказал Эста, не желая, чтобы Рахель туда шла.

Но Рахель уже двинулась к Газировщику. Когда она приблизилась, он улыбнулся ей, и что-то в этой клавишной улыбке, в неотпускающей хватке этого взгляда заставило ее отпрянуть. Это было самое отвратительное, что она в жизни видела. Она обернулась, чтобы найти глазами Эсту.