Бог Мелочей
Шрифт:
В вагоне первого класса все было зеленое. Сиденья – зеленые. Спальные полки – зеленые. Пол – зеленый. Цепочки – зеленые. Одно темно-, другое светло-.
ДЛЯ ЭКСТРЕННОЙ ОСТАНОВКИ ДЕРНИТЕ ЦЕПОЧКУ, было написано зелеными буквами.
ЯЛД ЙОННЕРТСКЭ ИКВОНАТСО ЕТИНРЕД УКЧОПЕЦ, подумал Эста зелеными мыслями.
Сквозь решетку окна Амму дотянулась до его руки.
– Храни билет, – сказали губы Амму. Ее силящиеся не плакать губы. – Придут и проверят.
Эста кивнул, глядя в лицо Амму, поднятое к окну. Глядя
Об этом в газетах ничего не было.
Годы прошли, прежде чем близнецы поняли роль Амму в случившемся. На отпевании Софи-моль и все время до Отправки Эсты они видели ее опухшие глаза и с детским эгоцентризмом считали себя единственной причиной ее сокрушения.
– Сандвичи съешь, пока они свежие, – сказала Амму. – И не забывай писать письма.
Она осмотрела ногти на маленькой ручке, которую держала, и вычистила черный серпик грязи из-под ногтя большого пальца.
– Присматривай сам за моим родненьким. Пока я не приехала и не забрала его.
– Когда, Амму? Когда ты заберешь меня?
– Скоро.
– Когда? Если точно?
– Скоренько, родной. Как только смогу.
– Через месяц и еще месяц? Да, Амму? – Нарочно делая срок очень долгим, что бы Амму сказала: Раньше, Эста. Ты думай головой. Ведь тебе в школу.
– Как только я найду работу. Как только уеду отсюда и устроюсь, – сказала Амму.
– Но ведь это ждать не дождаться! – Волна паники. Бездонно-тяжелодонное ощущение.
Жующая дама доброжелательно прислушивалась.
– Слышите, как он по-английски хорошо? – сказала она своим детям по-тамильски.
– Ждать не дождаться, – задиристо повторила за ним старшая дочка. – Ждать-не-до-ждать-ся.
Произнося эти слова, Эста хотел только сказать, что ждать надо будет долго. Что это не случится вот-вот, что это не случится скоро.
Говоря: «Ждать не дождаться», он не хотел сказать: «Этого никогда не будет».
Так уж вылетело.
Но ведь это ждать не дождаться!
Они взяли и поймали его на слове.
Кто – они?
Государство.
Которое забирает людей Как Миленьких исправляться.
И вот как все обернулось.
Ждать. Не дождаться.
Это его вина была, что человек в груди Амму перестал кричать. Его вина, что она умерла одна в гостинице, где некому было лечь сзади и поговорить с ней.
Потому что именно он произнес слова. Амму, ведь это ждать не дождаться!
– Не глупи, Эста. Скоро, – сказали губы Амму. – Я стану учительницей. Открою школу. И вы с Рахелью будете
– И нам это будет по карману, потому что она будет наша! – сказал Эста с его неистребимым прагматизмом. Не упускать из виду свой шанс. Бесплатные автобусные поездки. Бесплатные похороны. Бесплатная учеба. Малыш-Морячок. Дверь открыл бум-бум.
– У нас будет свой дом, – сказала Амму.
– Маленький домик, – уточнила Рахель.
– А в школе у нас будут классы и доски, – сказал Эста.
– И мел.
– И Настоящие Учителя по всем предметам.
– И наказания кому за что, – сказала Рахель.
Вот из какого материала были скроены их мечты. В день, когда Эста был Отправлен. Мел. Доски. Наказания кому за что.
Они не просили отпустить их безнаказанными. Они только просили о наказании, соответствующем тяжести проступка. Не о таком, которое похоже на шкаф со встроенной спальней. Не о таком, в котором можно провести всю жизнь, бродя по лабиринту темных полок.
Без всякого предупреждения поезд пошел. Медленно-медленно.
Зрачки Эсты расширились. Его ногти впились в руку Амму, двинувшейся вместе с поездом. Сперва шагом, потом бегом, потому что Мадрасский Почтовый набирал скорость.
Храни тебя Бог, родной мой. Сыночка. Я за тобой скоро!
– Амму! – сказал Эста, когда она стала отпускать его руку. Один маленький пальчик за другим. – Амму! Мне рвотно! – Голос Эсты взлетел до жалобного вопля.
Малыш Элвис-Пелвис с испорченным выходным зачесом. В бежевых остроносых туфлях. Сам уехал, а голос остался.
На платформе Рахель сложилась пополам и зашлась криком. Поезда не стало. Возник дневной свет.
Двадцать три года спустя Рахель, темная женщина в желтой футболке, поворачивается к Эсте в темноте.
– Эстапаппичачен Куттаппен Питер-мон, – говорит она.
Шепчет ему.
Ее губы двигаются.
Прекрасные материнские губы.
Эста, сидящий в ожидании ареста очень прямо, подносит к ним пальцы. Хочет коснуться рождаемых ими слов. Удержать шепот. Его пальцы идут вдоль них. Чувствуют твердость зубов. Его руку не отпускают, целуют.
Прижимают к холоду щеки, влажной от дождевой пыли.
Она села и обняла его. Потянула вниз, чтобы он лег рядом.
И долго они лежали. В темноте, без сна. Немота и Опустелость.
Не старые. Не молодые.
В жизнесмертном возрасте.
Они были чужаки, встретившиеся случайно.
Они знали друг друга еще до начала Жизни.
О том, что случилось дальше, очень мало внятного можно сказать. И ровно ничего, что (согласно понятиям Маммачи) отделило бы Секс от Любви. Потребности от Чувств.