Боль

Смит Полин

Юриаан построил этот дом для неё своими руками. Пятьдесят лет ручей утолял их жажду, а теперь они пьют странную, безжизненную воду из цистерны. Пятьдесят лет они спали друг рядом с другом в комнатке со знакомо поскрипывавшими ставнями, а теперь они лежат порознь... Что же привело их сюда? Боль у неё в боку... Но сейчас она уже не чувствовала её. Теперь болело только сердце. Каждый день она уверяла сиделку, что боль в боку прошла. А та только смеялась ей в ответ, покачивала головой и говорила: "Что я по-вашему, ребёнок? ! Подождите немного, тётя! Потерпите чуть-чуть. Я сама определю, когда у вас перестанет болеть бок!" А о боли в сердце Дельки говорила только с Юриааном, когда вечерами он мог полчаса посидеть с нею вдвоём...

Старик расположился в степи рядом с больницей,

с той стороны, где находилась женская палата, и лёжа в своей кровати, Дельки могла увидеть дым его костра, поднимавшийся в неподвижном горячем и прозрачном воздухе. Юриаан редко отходил далеко от своей стоянки; только иногда он удручённо бродил вокруг больничных построек или шёл в степь, чтобы покормить быков. Дважды в день он недолго сидел у Дельки в палате, а она своим тонким, чистым голосом читала ему Библию. Но ничего из того, что она читала ему в этой яркой и пустой комнате, в которой так непривычно пахло дезинфицирующими средствами, не могло успокоить его душу. Бог по-прежнему был далеко от него. Днём и ночью боль в сердце Дельки не давала ему покоя; он жил как будто в трансе. Однажды его послали в деревню Платкопс на ту сторону реки. Там в витринах магазинов на Хух Страат были выставлены такие вещи, которых он не видел никогда и которые ему больше в жизни не суждено было увидеть. Но они не оставили никакого следа в его сознании: он прошёл по Хух Страат, словно в невыносимо тяжёлом сне, и больше никогда туда не возвращался.

В Платкопс Юриаана отправила млодая, симпатичная сестра Роберт. Ей всё ещё была присуща светлая и несгибаемая юношеская самоуверенность, и она считала Юриаана и Дельки всего лишь двумя престарелыми младенцами, присматривать за которыми было для неё обязанностью и, разумеется, удовольствием. Она была убеждена, что её контроль являлся для них благом, а во всех её действиях присутствовало какое-то грубое дружелюбие. Это она никогда не давала Дельки произнести ни слова, когда врач делал свой ежедневный обход, и каждый раз, когда старушка пыталась робко уверять доктора, что её бок уже не болит, слова её тонули в потоке здравомыслия, извергаемого медсестрой. Именно сестра Роберт ограничивала время свиданий Юриаана с женой и при случае гнала его, как курицу, прочь из палаты. Но "престарелые младенцы", такие скромные м мягкие, были непривычны к любому контролю. Там, на горном склоне их простой жизнью управляли любовь к Богу и друг к другу. Это энергичное и наглое вмешательство в их личную жизнь больше всего осложняло их пребывание в больнице и, в конце концов, оно начало их возмущать. Пожилые супруги стали бояться эту симпатичную сиделку так сильно, как никого на свете. Она встала между ними и доктором, между ними и сестрой-хозяйкой. А поскольку она отказывалась признать, что Дельки вылечилась от боли и может теперь вернуться в долину Аанхенаам, сестра Роберт также встала между стариками и всем тем, что им было дорого. Своим энергичным и бесцеремонным презрением к долине Аанхенаам и, напротив, превознесением всего, что есть в Платкопс, даже качества здешней дождевой воды, она повергала их в смущённое молчание и, в конце крнцов, подтолкнула их к побегу.

Из-за этой дождевой воды тихо и незаметно боль в сердце у стариков стала совсем нестерпимой. В деревне Платкопс вода в одоёмах была такой солёной, что даже в заболоченных местах земля здесь всегда была покрыта тонкой белой коркой. Поэтому в железных цистернах собирали дождевую воду для питья. Дельки питала к ней необоснованную, по мнению сестры Роберт, неприязнь. Действительно, поначалу это была просто причуда тихой безропотной старушки, но день ото дня, хотя ни она, ни Юриаан не осознавали этого, Дельки, становясь слабее, всё чаще думала о бурлящем горном потоке, который в течение полувека утолял её жажду. Однажды она, изнемогая, бредила то о ручье у персиковых деревьев, то о вифлеемском колодце, то о плаче Давида о воде из этого колодца, то о Реке Жизни... Юриаан, не зная, что ему предпринять, сидел рядом с нею и чувствовал, что вот-вот его сердце разорвётся от горя и что сам он умрёт от охватившеё его тупой, невыносимой боли... И через эти страдания он медленно пришёл к неизбежному решению...

Когда в

тот вечер сестра Роберт приказала Юриаану покинуть палату, старик вышел через застеклённую дверь рядом с кроватью, где спала Дельки. В те жаркие январские ночи эту дверь оставляли открытой, а запирали лишь ставни. Юриаан знал, что защёлку на них можно открыть снаружи с помощью ножа. Ещё он знал про то, что одежда Дельки была сложена в тумбочку у её кровати. Сейчас в палате кроме его жены бла только одна пациентка: старая-старая женщина, которая всё время дремала в дальнем конце комнаты. И поскольку в те дни не было тяжёлых больных, в больнице никто не дежурил. Юриаан медленно, но верно обдумал всё это и пошёл в степь за своими быками. Он нашёл их, привёл обратно к повозке и, покормив, привязал их к ней. Затем он разжёг огонь и приготовил себе крепкий и горький чёрный кофе. Он ничего не ел: его запас провизии, несмотря на то, что он питался на больничной кухне, был уже очень скуден, и Юриаан боялся, что еды может не хватить до дома. Наступила ночь, и устроив гнёздышко из перьевого тюфяка и подушек, старик прилёг на землю у повозки. Над ним мерцали звёзды, и млечный путь широкой белой тропинкой пересекал небо. Но старик не глядел на звёзды: слуга Всевышнего Юриаан не знал бродит ли Господь по этому звёздному небу. Бог всё ещё был далеко от него. Единственным спутником Юриаана была печаль...

Когда последние огни на том берегу погасли, старик снял свои туфли из сыромятной кожи и осторожно обошёл все больничные постройки. Здесь тоже всё было тихо и темно. Тогда он вернулся к повозке, запряг быков и подложил камни под её колёса. После этого он снова подошёл к больнице, забрался на крыльцо, приподнял ножом щеколду на ставнях и незаметно пробрался в палату, где на узкой кровати, казавшейся такой бескрайней и пустой, тихо лежала и не спала Дельки. Старик подошёл к ней и спокойно, без страха, сказал:

"Послушай меня, моя малышка! Послушай, моя голубка! Разве я снова не сделал в повозке гнёздышко для тебя? И разве я снова не запряг наших быков? Так давай же я отнесу тебя на руках к повозке, и мы отправимся домой, в долину Аанхенаам."

Он наклонился, открыл тумбочку и достал её одежду. С необычайной нежностью он осторожно помог ей надеть юбки, а потом перевязал её Библию, кружку и коробку с ракушками. Он сунул себе в карман бутылёк с лекарством, стоявший на тумбочке, а затем взял старушку на руки и вынес на улицу в тёмную ночь.

Дельки лежала довольная в своём гнёздышке на тюфяке из перьев. Она уже теперь перестала дрожать и ни на минуту не сомневалась в праве Юриаана поступать так, как он считает нужным. Она уже чувствовала себя в полной безопасности просто потому, что её муж был с нею. Больница для неё стала уже просто сном, который лишь на мгновение разлучил их. Боль в сердце прошла, а о боли в боку Дельки не хотелось думать. Разве в больнице она не научилась её скрывать? Сидя рядом с ручьём на горном склоне и утоляя жажду прозрачной, темноватой водой из него, Дельки не будет чувствовать боль... И когда она всю ночь будет спать рядом с Юриааном, она не будет страдать от боли. Она возлежала среди подушек, эта нежная умирающая женщина, и сердце её переполнялось тихой радостью.

Сидя на козлах впереди неё, Юриаан спокойно правил быками. Сначала их повозка ехала по степи, затем через переправу на тот берег реки и дальше по дороге в Принсестаун. Постепенно его онемевшее сердце начинало отогреваться, и он понял, что Бог снова с ним. Господь был здесь, в бычьей повозке, вместе с его любимой. Разве Он не избавил её от боли? Она слаба, но разве не дал Он своему слуге Юриаану сильные руки, чтобы носить её? Он прижмёт её к груди и понесёт, как маленького ребёнка, и у него на руках она обретёт покой...

Они достигли вершины Хрут Копа, самого высокого из череды низких, плоских холмов, окружавших Платкопс. Здесь старик развернул повозку и остановился, чтобы дать отдохнуть своим быкам. Внизу, в поной тишине, освещённая ясным бледным лунным светом, лежала деревня Платкопс. Но они смотрели на другой берег реки, где одиноко стояло серое каменное здание. Они задержались на холме всего на несколько минут, а затем снова развернули повозку и продолжали свой путь.