Боль
Шрифт:
На рассвете в тупик поставили несколько классных вагонов. То, что прибыли они с фронта, было понятно всем по разбитым, наспех заколоченным чем попало окнам.
Спешили к составу люди. Молодые и старые, заводские и с чистой работы. В стайки собирались мальчишки. Испуганно льнули к матерям девчонки. Народу — как на демонстрации.
Но ни один человек не приблизился к вагонам, чтобы — упаси бог! — ненароком не потревожить тишины. Ждали. И ничем — ни посторонним словом, ни случайным действом — не нарушалось физически
У женщин в узелках гостинцы. Сердце подсказывало: здоровых с фронта не повезут, а к больному, как и к малому дитю, с пустыми руками наведываться грех.
Какие лакомства оторвали они от своего давно оскудевшего стола? Сочень с кашей? Яичко? Закрасневшую на солнцепеке помидорку?
Венка был уже здесь: от их дома до тупика — рукой подать. Ему передалось общее настроение, и его охватило занудное, как заноза, беспокойство. Это была тревога за отца. Где-то он сейчас? В окопе? В походе? А может, раненный в таком же вот почерневшем от гари вагоне?
Поискал глазами мать. Рядом с ней спокойней.
Проскрежетав ржавыми петлями, дверь крайнего вагона отворилась, и из глубины тамбура показались две медсестры.
— Где мы? — устало спросила та, у которой в волосах броская седина. — Мы из Смоленска…
«Смоленск! Смоленск!» — словно круги на воде, побежали от вагонов причитания. Толпа заколыхалась, загудела.
— Мамочка-а! — заголосила некрасивая от беременности молодуха. — Володя-то наш… ведь там, в Смоленске! Господи!
Женщин будто кто подхлестнул. Заметались вдоль состава, спотыкаясь о шпалы и давя друг друга.
— Милый, не слыхал случаем: нету средь вас Коршунова с Мартеновской слободы? Порфирия, говорю, с Мартеновской… Коршунова… — Высокая женщина, привстав на цыпочки и стараясь перекрыть шум и гам, выкрикивала скороговоркой просьбу и протягивала к окну узелок.
А оттуда, как из другого, безмолвного, неулыбчивого мира, льнули к стеклам усохлыми, без единой кровиночки личиками отрешенные от всего страдальцы.
Бесшумно подкатил красивый автобус. Один из военных — нескладный, гимнастерка колом — подошел к вагону.
— С прибытием, коллеги! — обратился к медсестрам. Спохватившись, вскинул руку к виску, представился.
Та, что постарше, уточнила:
— Наш главный в третьем вагоне…
— Не до церемоний! Начнем с вашего. Ходячих отправим автобусом, тяжелораненых — на грузовиках…
— Госпиталь далеко?
— Километра полтора… Дорога, признаться, неважная…
— Тяжелых — только на носилках. Попросим людей, помогут…
Медсестры скрылись в вагоне. И тут же показался раненый. Левая рука забинтована. На повязке бурые пятна. Правое плечо прикрыто рваной прожженной в нескольких местах гимнастеркой.
Здоровой рукой помогая себе, раненый сполз по ступенькам и обессиленно побрел к автобусу. Он ни на кого не смотрел, будто неловко ему было оттого, что доставил столько хлопот, стыдно, что не увернулся от пули.
В тамбуре показался второй. Бинты сплошь закрывали ему лицо. Оставлено
Все, кто был рядом, подавленно присмирели, будто онемели, и раненый, нащупывая ногой ступеньки, стал одолевать преграду сам.
До автобуса не больше десятка шагов, но своих сил он не рассчитал. Поравнявшись с Венкой, прохрипел из-под бинтов:
— Подсоби, паренек… Христа ради… Упаду…
Не раздумывая, Венка поднырнул под его здоровую руку.
От раненого несло хлоркой, давно не мытым телом и чем-то еще больничным, сладковато-приторным.
— Во-ло-дя-а! Володенька-а! — судорожно скривив губы, кричала молодуха. «Бабы, гляньте, — советовал кто-то, — может, рожать ей время?» Вскрикнула приглушенно девчонка: «Ой, мамочки!» А перед раненым пятилась хворая старушка Егоровна, крестила его и причитала: «Пошли те господь терпения!»
От животного крика женщины, певучих причитаний старушки, а больше оттого, что раненый вдруг под марлевым колпаком по-детски завсхлипывал, Венка почувствовал, как война, еще вчера такая далекая, больно уколола сердчишко щемящим страхом.
Чтобы идти было удобнее, передвинул руку, которой обнимал раненого, и наткнулся на что-то липкое, скользкое. Раненый взвыл, и Венка понял: еще рана и кровь.
Подступила тошнота, стало таять, как снежинка на ладони, сознание. Он будто споткнулся и полетел, полетел куда-то, купаясь в радугах, самым малым остаточком памяти чувствуя, как раненый прижал его к себе, не давая упасть.
Глава вторая
ПЕРВЫЙ ЗАРАБОТОК
Этого дня Венка ждал как праздника…
Борис Егорович из мужиков в околотке остался один. Он не без оснований полагал, что все его осуждают. Поэтому при встрече со знакомыми отводил глаза в сторону: надоело оправдываться в том, в чем не виноват, надоело доказывать, что не раз и не два просил начальство снять с него «бронь».
Перед соседями он не заискивал, но уважить старался. Во всяком случае, вполне убедительно выглядел тот факт, что в напарники на рыбалку он брал мальчишек по доброте душевной. Ведь рыбалка сулила сытую жизнь чуть ли не на неделю.
Очередь была расписана на все лето. Сегодня — Венкин час…
В ожидании вечера Венка не находил себе места. И когда солнце, наконец, стало клониться к закату, быстро оделся во все, что постарее, уложил в сумку пожитки: сэкономленную за день пайку хлеба и две луковицы.
Перевалило уже на вторую половину сентября, а дни на удивление выдавались один к одному солнечными. Только разукрашенная золотом листва напоминала об осени.
Борис Егорович был дома. Засучив рукава, укладывал в мешок сети. Увидев Венку, протянул как равному руку.