Боль
Шрифт:
О смерти матери Васька узнал из письма Анастасии Ивановны. Он все писал в Ленинград с фронта, все писал и вот однажды пришел ответ: соседка поведала, что, вернувшись с окопов, не застала Антонину в живых, что погибла она на окопах под Лугой.
"Я не верю, - писала соседка, - и ты не верь..."
И когда он стоял у окна в первый день, смотрел на противоположную стену дома, Анастасия Ивановна подошла, положила руку ему на плечо.
– Твой дружок вон с того окна, Вовка, лейтенантом был, летчиком, матери карточку прислал - весь в орденах, сгорел в воздухе над Берлином под самый конец войны - это
И противоположная, через двор, стена дома открылась Ваське вдруг печальным счетом окон - памятью выгоревших на войне душ.
Анастасия Ивановна всех знала, кто не вернулся, считала справа налево, сверху вниз, и голос ее был напевным в такие минуты и не вскрикивал, горюя над какой-то одной душой, он горевал по всему дому, по всему городу, по всей горестной пожженной земле.
О двоих не заговаривала Анастасия Ивановна как о погибших: об Афанасии Никаноровиче и о Нинке.
В светоносных метафорических кристаллах видела Анастасия Ивановна Нинку и Афанасия Никаноровича ангелами и была твердо уверена, что ангелы назначены всем, даже пьяницам, но не всякий их принимает в сердце, у одних глаза завешены наукой, у других - похотью, третьи, и таких более всего, глядят сквозь пламень собственных достоинств - такие не только для ангела пожалеют улыбку, даже вседержителя, как известно, небритого и в госпитального типа одежде, они его в дурдом сдадут, а там поди докажи, кто есть кто.
Анастасия Ивановна принесла Ваське сморщенный от сырости и блокадного холода ридикюль с документами и фотокарточками.
На одном снимке, желтоватом и как бы грязном, женщина, похожая на его мать, сидела в мужской рубашке на толстенной ветке сосны и мужчина какой-то с нею рядом - щека к щеке. На другом снимке она полулежала на пляже в сильно подвыпившей компании. На третьем - на первомайской демонстрации в узкой юбке плясала вприсядку.
От снимков оставалось неловкое ощущение подглядывания. Васька запихал их в пятнистое кремовое нутро ридикюля. Ни ридикюль этот, ни карточки эти к его родной матери, какой он ее помнил и любил, отношения не имели.
Васька плетку к себе прижал. Погладил и долго беззвучно слезился, маленький, одинокий, дрожащий от холода в своем нынешнем громоздком заскорузлом теле. Потихоньку, подспудно мысли его переключились на геологию. Представил Васька урочище горное и горянок, станом гибких, будто лоза...
Как он потом уверял: мать подала ему знак ясный - запрет. Но он не разобрался, голова у него в то время работала исключительно плохо.
С матерью они жили дружно, равноправно. Размах желаний у обоих был глобальный - если мать иногда и говорила о своем беглом муже, то лишь в том смысле, что нужна операция в масштабах всей земли по поимке беглых мужей с целью выжечь у них на лбу букву "Б", чтобы другие женщины, дурочки доверчивые, от них, скотов, не страдали.
Мать никогда не подталкивала Ваську к занятиям, даже не проверяла уроков. Она смотрела на него с удивлением и любопытством как бы издали, поражаясь аппарату Васькиного автогенеза, состоящего из черт те чего: из балалаек, бутс, хоккейных клюшек, акварельных красок, болтов и гаек, весел и парашютов, выдаваемых ему в бесчисленных кружках и добровольных обществах, которые он, в мыле весь,
Кстати, плетку она брала редко ("Рукой бью - чувствую, как в тебе ум прибывает").
Последний раз мать попыталась отлупить Ваську, когда он заканчивал восьмой класс.
Был день весенний. Они открыли окно на перемене, и человек пять или шесть вылезли на карниз загорать - этаж четвертый, последний. Рубахи сняли, сидят на карнизе, ноги свесив. В классе контрольная идет по физике. Все нормально. Вдруг распахивается окно - директор лезет. Но на карниз он вступить побоялся, тонкострунным голосом на границе срыва скомандовал: "Пожалуйте в класс!"
Они вошли, задерживаясь на подоконнике, чтобы надеть рубаху.
– За родителями!
– Директор известковым был.
– Без родителей в школе не появляться!
Выяснилось позже, что какой-то прохожий, увидев ребят, сидящих на карнизе четвертого этажа, сначала позвонил в роно и в милицию, потом прибежал в школу к директору:
– Где у вас дети сидят?
– В классах...
– Вы так уверены?
А из милиции телефон: "Почему у вас учащиеся сидят на карнизе четвертого этажа?" Только хотел побежать, согнать - ему из роно: "Вы нас под суд подвести хотите?"
Вместе с тем прохожим директор выбежал на улицу - и в этот момент на карнизе Васька Егоров как раз делал "угол", чтобы размяться. Карниз не был узким, но и широким не был - сантиметров сорок было в нем ширины...
Лишь на третий день Ваське удалось привести мать в школу, она для этой цели принарядилась - а была она молодая.
Стояла Васькина мать красивая перед директором и смотрела в пол, робея. Васька ее никогда такой не видел - беззащитная, совсем слабая, даже хрупкая.
– Тебя мать не наказывает - распоясался! распустился! А мог бы стать гордостью школы, - говорил директор горячо.
– Некому тебя в руки взять мужскую на тебя нужно руку!
Васька заметил, как мать иронически глянула на директора и снова потупилась.
А директор еще горячее:
– А если бы кто из вас сверзился? Что бы вы чувствовали? А, молчишь. Скажи, что бы ты чувствовал?
– Я бы и упал. Все гимнастикой занимаются, один я - греблей, - сказал Васька.
– Я спрашиваю - что бы ты чувствовал?
– Наверное, боль, что же еще?
Директор был хороший мужик, но материна красота и полнейшая беззащитность, даже хрупкость, повлияли на него отрицательно.
– Это я тебе сейчас обеспечу. Если мама тебя не наказывает, я, с ее позволения, выполню свой мужской долг. Стой прямо!
– Директор засветил Ваське по уху с левой и тут же с правой.
Васька, качнувшись, отметил насмешку в материных глазах.
– Вот, - сказал директор.
– Извините, конечно, но я счел своим долгом.
– Спасибо вам.
– Мать робко глянула на директора.
– Дети нынче так быстро взрослеют.
Васька отметил про себя: "Нокаутировала".
– Про вашего нельзя сказать - педагогический брак. Или социально опасен.
– Директор энергично прошелся по кабинету. Остановился супротив Васьки.
– Типичный лоботряс. Ты бы свою мать пожалел. Такая женщина!.. Он поперхнулся. Шея его стала раздуваться и багроветь.