Болезнь
Шрифт:
— У тебя дети были? — равнодушно спросил Канабеевский.
Помедлив немного, женщина ответила хмуро, сразу же погасив смущенную улыбку на раскрасневшемся лице:
— Нет... не были.
— Что же так?
Канабеевский вытянулся на постели, закинул руки за голову, прикрыл глаза.
— Муж у тебя неудачный был, что ли?..
— Не знай... — тупо сказала Степанида и быстро встала.
— Уходишь? — вяло сказал поручик. — Ну, уходи... Когда надо будет, опять с Селифаном закажу...
Быстро
Канабеевский сладко зевнул, закрыл глаза. Задремал.
19.
В благовещенье, марта двадцать пятого, в Варнацке справляли вроде престольного праздника. Был бревенчатый сруб с крестом на грубой башенке, в срубе — полутемная горница с престолом, с иконой Иннокентия святителя сибирского, с образом благовещенья и Николай-угодника, кем-то из местных по-таежному размалеванных: был Никола лохматый, плешивый таежник в дохе и даже в рукавице на левой руке.
Этот бревенчатый сруб в бывалые годы раза три в зиму оживал золотыми огоньками, отогревался мужичьим духом и большой железной печкой, наполнялся волнами плохого ладанного дыма и терпким запахом жженного вереску. В эти дни сверху наезжал поп.
Бабы разогревали сруб, скребли, мыли. Иной раз навезут пихтачу, устелют пахучими ветками неровный пол. Пойдет беседа с господом-богом, а потом гулянка: дня на три.
В этот год попа к благовещенью не ждали. Старый поп из ближнего прихода (а ближний приход за сто верст) еще перед рождеством представился. Новых попов перестали слать из Якутска с самого того времени, как двинулась с места Русь, а за нею, слышно было, и Сибирь.
Службы не бывало. А вместо велелепного богослужения в прошедшее рождество угомоздился у престола кривоногий Парамон Степаныч, бывший трапезником в волостном селе (где церковь, где приход) и понимавший мало-мало обиход с господом-богом.
Парамон Степаныч и в благовещенье прицеливался переговоры с богом от всего Варнацка вести. Но за три дня до праздника, когда бабы отапливали сруб и таскали туда воду для мытья полов, проходил мимо поручик, заинтересовался:
— Это что-же, богослуженье предстоит?
— Да! ради праздничка!
— И священник приедет? — оживленно спросил Канабеевский.
— Нет. Священника не будет. Парамон Степаныч тут у нас есть, мастак. Он заместо священника...
Поручик вошел в сруб, поглядел, повертелся деловито возле икон.
Выходя оттуда, он сказал бабам:
— Пошлите ко мне этого вашего Парамона Степаныча. Немедленно!
Ушел Канабеевский к себе домой степенно, над чем-то задумавшись.
Был задумчив у себя в избе. Порылся в сумках, досадливо покачал головою: не нашел, видно, того, что искал.
Парамон Степаныч пришел скоро. Влез он в избу, широко расставив
— Зравствуй-ка! Звать бабам приказывал?.. Вот он-я!..
— Ты — Парамон? Это ты тут вместо священника орудуешь?
— Я, — ухмыльнулся Парамон Степаныч. — Мало учен, а то и совсем бы хорошо!..
— Ты думаешь, что это хорошо? — нахмурился Канабеевский. — Напрасно!.. Вот ты такой — неграмотный, грязный, да поди еще и пьяница — а лезешь богослуженье совершать!.. Это — хамство! Понимаешь, хамство!..
Парамон Степаныч несколько раз мигнул оторопело, переступил тяжело с ноги на ногу и вздохнул.
Поручик прошелся по комнате, отшвырнул подвернувшуюся под ноги табуретку и круто остановился перед Парамоном Степанычем.
— Ну, как же ты молишься? Как же ты смеешь вместо священника к алтарю лезть?
— Я как молюсь? — вздохнул Парамон Степанович, — обнакновенно как — кои молитвы, тропари там. А главное — апостол. К апостолу голос у меня способный. Покойный отец Василий всегда хвалил... Я ведь с отца Василия и стал молитву править...
— Ты что же, читать умеешь? — немного сконфузившись, переспроси Канабеевский.
— По церковному мало-мало учен. Ну, и гражданскую печать разбираю... Я ведь в псаломщики натакался, да не вышло. Фигура у меня, вишь, корявая. Благочинный приезжал, увидел меня, говорит: неблаголепно...
— Правильно благочинный сказал! — подхватил Канабеевский. — Понимающий человек!
— Конешно! — согласился Парамон Степанович. — Вид у меня не такой. Кабы вид настоящий — был бы у меня карьер жизни.
— Глупости! — фыркнул поручик.
— Это многие из духовенства мне сказывали — про карьер. Потому голос у меня отчаянный...
— Голос — это еще не все! — внушительно отметил Канабеевский. — К голосу многое нужно приложить, а уж потом мечтать о карьере.
— Конешно! — еще раз согласился Парамон Степанович и вздохнул.
Канабеевский помолчал. Оглядел Парамона Степановича с ног до головы, усмехнулся. И с кривой, брезгливой усмешкой сказал:
— Ну, хорошо. Голосом хвастаешься. Ну-ка покажи, прочитай главу какую-нибудь!..
Парамон Степанович весело ухмыльнулся. Обрадовался.
— Это с большим удовольствием! — сказал он. — Откуда желаете?
— Откуда хочешь! — согласился Канабеевский. — Да ты разве наизусть умеешь?
— Умею! — мотнул спутанными лохмами Парамон Степанович.
— Ну, начинай!
Парамон Степанович осторожно прокашлялся. Вышел на середину горницы, постарался составить обе вместе кривые ноги, сложил смиренно волосатые темные жилистые руки на животе, и начал.
И, когда начал — колыхнулся мимо Канабеевского теплый воздух и где-то в углах зашуршало, осыпалось.