Большая вода
Шрифт:
– План - пять песцов, дядя Терень! Да я еще ушкана убил. Да пятерых куропаток. И олень вот. Теперь думаю на гуся идти.
– Великий у тебя оборот, промышленник-! Богач ты теперь! Куда доходы девать будешь?
– Я все тятьке, - смущается Митяй.
– Мне ничего не надо.
– А у тятьки как с планом?
– У тятьки-то? У него плохо...
Старик усмехается. Но, как ни в чем не бывало, продолжает беседу.
– А там, помнится, в плане у тебя еще пунктик был. А?
Сполняешь?
– Сполняю, дядя Терень, -
– До дробей уж дошел.
– Л HG врешь?
Митяй даже обижается.
– Пес врет, а я - человек. Хоть экзамен- мне сделайте.
Тут уж черед дяде Тереню смущаться. Он чешет затылок и говорит:
– Плохого ты, брат, профессора себе для экзаменов нашел.
Профессор-от сам на пальцах считает. Но ты не горюй, Митя.
Однако ты свое дело знай: учись. Ученым станешь. На магистраль поедешь. Глядишь, и в профессора выйдешь.
– Нет, я лучше тут останусь, дядя Терень, - говорит мальчик и поднимает глаза на старика.
– Хорошо тут!
– Хорошо?
Они вышли уже к избе. Она внизу, на берегу маленькой тихой бухточки. Далеко в залив вдается массивный горбатый мыс Ефремов Камень. Нынче он особенный. Не угрюмый, как осенью, не черный с проседью, словно кавказское серебро с чернью, как зимой, а дымчатый, даже чуть-чуть синий и легкий-легкий, почти бесплотный. Вокруг него - голубой прибой льдов, а дальше - неоглядная мирная снежная равнина. Снег серебряный, он тронут весной, в нем есть уже тусклость металла. В заливе тихо. Солнце спокойно играет в торосах. Дремлет тундра. Легкий дымок над избой да стук топора. Видно, Трофимов хозяйничает, И вокруг лежит тундра, мать сыра земля.
Да уж, сыра! Сырее и не бывает.
– Хорошо-о!
– соглашается дядя Терень.
Они спускаются к избе. Трофимов зовет ее усадьбой.
Пожалуй, это единственное на всем Восточном берегу жилье, обнесенное частоколом. К чему тут частокол, Трофимов и сам не знает. Воров не водится, бродяги перевелись, волки не забегают. Да и на землю трофимовскую никто не посягает. На десяток километров окрест он один - хозяин тундры, ее единственный обитатель и добытчик.
Но он именно этот участок у бухточки огородил, обособил.
Он словно оборонился от тундры: вот здесь мое, жилое, трофимовское, а там, за частоколом, - уж чужое, дикий край, глухое место. И изба у него, не в пример другим, аккуратная, теплая, ладная. Он пристроил к ней завалинку, баньку вывел в стороне. Плавник напилил аккуратными брусками и сложил в штабеля. Двор изрыл канавками, чтоб весенняя вода быстрей стекала. А по двору пустил гулять гусей, - еще в прошлом году он словил двух линялых и приручал, их. Они бродят по двору, словно на птичнике, и уныло гогочут. Собаки к ним уже привыкли.
– Хозяйственный мужик у тебя отец-то!
– говорит дядя Терень, вдыхая сладкий дым жилья, и в его голосе слышится не только одобрение, но и снисходительность, совсем такая
Они застают Трофимова во дворе. Он возится с топором подле нарты. Над быстро высыхающей землей двора поднимается теплый весенний пар. И кажется, что Трофимов не нарту чинит, а борону ладит к весне.
– А я оленя убил!
– кричит Митяй.
– Сам убил. Дядя Терень видел.
– Ишь ты!
– удивляется отец и, здороваясь с дядей Терентием, говорит, указывая на сына, словно извиняясь: - Охотник растет. Дикой.
Он ведет дядю Терентия показать прибыль в доме: дочку.
Дочке - три месяца. Она спит в люльке, подвешенной к матице [Матица центральная балка избы], и во сне сладко причмокивает губами. Люльку Трофимов смастерил сам.
Пока трофимовская хозяйка возится у печки, мужчины курят и беседуют. Разговор - хозяйственный, заводит его Трофимов. Он душевно рад, что случился собеседник, есть пред кем похвалиться планами. Планы большие: затеяно избу перестроить, баню расширить, катух для собак сделать новый...
– Да тебе бы города строить, Трофимов!
– смеясь, перебивает дядя Терень.
– Какой ты охотник? Ты - человек-строитель.
– Вот и строю, - гордо улыбается Трофимов.
Хозяйка ставит на стол еду. Мужчины прячут трубки за голенища и берут ложки.
– В газетах пишут, - говорит меж борщом и жареной олениной дядя Терень, - а мне люди пересказывали, будто ученые такое удобрение придумали, что можно и в тундре хлеб сеять.
– Оно хорошо-о!
– оживляется Трофимов.
– Земли-то тут - боже ты мой! Если ее поднять, да вспахать, да засеять...
– Он даже замирает в восторге, но потом, махнув ложкой, заканчивает: - Только, полагаю, врут люди. Земля насквозь мерзлая, ее удобрением не возьмешь, - и прибавляет, вздохнув: - А земли много!
После сытной еды разговор стихает. Хозяйка нянчится с дочкой. Митяй, видно, вспомнил приписочку к договору, сел за книгу. Подпер кулаками щеку, читает, шевеля губами. Да нетнет и бросит взгляд в окно, - взгляд птицы в клетке. Трофимов вышел на минутку по хозяйству, со двора доносится стук его топора.
А дядя Терень сидит у огня и задумчиво курит. В усадьбе Трофимова тепло и домовито. Пахнет щами, мокрыми пеленками и овчиной,- запахи деревенские, беспокойные. И дядя Терень думает о том, что скучно бобылю жить на свете.
"Хорошо бы вернувшись к большой воде домой, застать в своей избе... ну - дочку, что ли... аль сына... внуков... А то вернешься домой, а изба-то и не топлена".
Такие мысли всегда приходят ему в голову, когда он гостит у Трофимова.
Ночью дядя Терень уходит дальше. По ночам идти легче - подмерзает. Трофимов вручает ему телеграмму и просит лично проследить, чтоб передали всю. В телеграмме обстоятельно изложено, что из припасов надо завезти Трофимову на новую зиму. Список длинный.