Большой игрок 2

Моури Эрли

— Я просто соврала Стасу! Знаешь ли, вранье бывает заразительным — от тебя передалось. А что такое? — она поправила растрепавшиеся волосы и, видя, что мой пытливый взгляд не отпускает ее, сказала: — И тебе какая разница, зачем? Есть много причин мне так сыграть. Захотелось подразнить Тихомирова и, конечно, подразнить тебя. Почему бы нет? Дразнить тебя мне нравится. Еще так сказала, чтобы Стас не слишком ко мне лип. Он утомляет этим, когда рядом нет его сучек. Все, пошли отсюда. Сам же спешил, и у меня теперь много дел. Придется снова возиться с эскизами декораций. Теперь нужно придумать новые для «Божественной истории», —

Анна подняла сумку со свернутыми полотнами — она уронила ее, отбивая мой порыв.

— Ты спала с ним? — спросил я, когда мы спустились на первый этаж.

— Со Стасом? Что за вопросы, ирландец! Ты меня злишь! — фыркнув, Ольховская остановилась.

— Ну скажи! Меня бесит эта мысль. Говори, Ань! — я взял ее руку, обернувшись на двоих незнакомцев, появившихся из средней двери.

— Ты меня мучаешь, Рублев. Терпеть не могу такие вопросы! — она поджала губы и отвернулась.

— Просто скажи, как есть. Мы же друзья и, кстати, любовники! — как бы в шутку напомнил я.

— Нет… — с сомнением ответила она, наверное, имея в виду мой вопрос по постельным отношениям с плешивым живчиком с фамилией Тихомиров. — Чего так смотришь? Правда, нет, — добавила баронесса. — Все что могу сказать… В общем, мы играли с ним в барсучка. Да, со стороны это очень интимно. Было смешно и… Надеюсь, тебя это не слишком заденет. В общем, мне понравилось. Но я ни разу не просыпалась со Станиславом Георгиевичем в одной постели. Это точно. Так тебя устроит?

— Моя леди… — я сжал ее ладонь.

— И какого бы черта я с ним спала? — неожиданно продолжила она, перебивая меня. — У него любовниц половина актерской труппы! Вообще ты, как актер Савойского, — она усмехнулась, явно намекая на мое недавнее вранье. — Ты представляешь, что такое Савойский? Это клубок ебу*ихся змей, Саш! Преимущественно гадюк. Причем нельзя разобраться, кто здесь кого имеет. Но это не относится ко мне. Все! Тебе не надо лезть в эти вопросы! — решительно добавила она.

— А если я ревную? Ты меня зацепила и меня это все… Меня все это злит, — сказал я, не слишком сильно преувеличивая свое душевное состояние.

Нет, я никогда не отличался ревностью. Даже Ольгу как-то не ревновал, хотя моя невеста из прошлой жизни позволяла кое-какие вольности на вечеринках. Однако слишком горячая сцена Ольховской с лысым хреном меня задела. Зацепила какие-то тайные струнки! Быть может, в этом повинен прежний Рублев — отголоски его излишне чувствительной души. Не то чтобы эти ощущения можно было бы назвать ревностью, но уязвленным мужским самолюбием вполне можно. Сам не понимаю, как я мог так быстро всего за два дня увлечься дамой из Варшавы. Да, она в моем вкусе. Красивая, экстравагантная, сумасшедшая, что придает приятной остроты отношениям с ней, но все же… В сердечных вопросах я довольно толстокожий тип, и зацепить меня всерьез способна редко какая обольстительница.

— Терпи, господин Аппельсин, если так. Это даже очень хорошо. Мне нравится, когда меня ревнуют. Только если не слишком этим достают, — она направилась к двери в фойе. — Ой, Аппельсин, а влюбись в меня. Правда, влюбись. Тебе будет интересно и мне приятно.

— Ой, милая варшавская пани, а давай лучше это сделаешь ты. Ты в меня. Мне тоже это будет приятно. И интересно станет нам двоим, — посмеиваясь, выступил я со встречным предложением.

— Боги! Как ты далеко улетел в мечтах! Не нужно так отрываться от земной

поверхности, — она схватила меня за рукав и дернула вниз.

— Ты сказала, что играла с Тихомировым в барсучка, — вспомнил я. — Что это за игра?

— Это… особая игра. Вообще, я ее придумала сама, когда наблюдала за возней актеров среди моих декораций. Сейчас я тебе не скажу, что это за игра. Но может быть, как-нибудь скажу. Если выпадет подходящее настроение, — баронесса ответила на приветствие кому-то из своих знакомых.

Мы вышли из театра. Слева на стоянке нас ждала повозка Сбруева.

— А давай устроим твоего барсучка сегодня же! — решил я, спускаясь по ступеням к площади. — Хочу понять, что это.

Ольховская прыснула смехом:

— Милый, наивный мальчик! Тебе еще рано играть в такие игры! — она продолжала смеяться.

— Я не понимаю, в чем проблема! — я схватил ее за руку.

— Все! Все! Едем к Лазарю Евсеевичу! — она направилась к нашей повозке.

В картинной галерее Гинзбурга художница получила за свои шедевры 980 рублей. Ее приятель, тот самый Лазарь Евсеевич, настаивал, чтоб Анна не спешила с продажей. Якобы тогда она смогла бы выручить за эти картины намного больше. Мол, были у Гинзбурга богатые клиенты на такие полотна. Но Ольховская ждать отказалась. Из девятиста восьмидесяти рублей она взяла себе сто восемьдесят, остальные отдала мне. Таким образом мой долг перед баронессой возрос до двух тысяч. Признаюсь, этот долг меня не тяготил, в отличие от банковского займа и денег, взятых у Старовойтова. Не тяготил потому, что он как бы сближал меня с Ольховской, становился дополнительным скрепом наших отношений.

— Ань, давай к тому, что я скажу сейчас, ты отнесешься серьезно, — произнес я, когда мы заканчивали обед в небольшом ресторанчике рядом с художественной галереей. — Ночевать тебе на Павелецкой сегодня и в ближайшие ночи опасно. Я прошу, я настаиваю, чтобы ты провела эти ночи у меня! Ты же понимаешь, твой варшавский приятель так не оставит произошедшего. Малевич будет тебя искать! И даже если он не знает, где ты живешь, найти тебя несложно.

— Успокойся, пан Аппельсин. В нашем доме надежные консьержи. Кстати, Никита Максимович обычно дежурит с пистолетом. И не забывай про Сехмет — богиня-львица хранит меня, — она ковырнула десертной вилкой треугольник краковского торта. — Вообще, что за глупости, ночевать у тебя! Надеешься затянуть меня в постель? Только честно!

— Да, — с абсолютной откровенностью признал я.

— Подлец! — подавшись ко мне, прошипела полячка, но глаза ее при этом смеялись. — Знаешь, сколько мужчин желают затянуть меня в постель? Если я пойду на поводу хоть небольшой их части, то мне некогда будет кофе попить.

— Если каждому давать, поломается кровать! — вспомнилась мне поговорка из прежнего мира.

— Именно! — Ольховская расхохоталась. — Так что умерь свой пыл, мой мальчик, — она сделала еще глоток кофе и достала пачку сигарет с изящной надписью на цветочном фоне «Госпожа Алои». — А вообще… — она поманила меня пальцем и, когда я наклонился над столом, провела ладонью по моей щеке. — Ты мне нравишься. Очень нравишься. Только, Сашш, мне нужно работать, а не прятаться по чужим квартирам — есть обязательства перед Стасом. К тому же я терпеть не могу просыпаться у кого-то в гостях. Потом чувствую себя больной весь день.