Большой пробой
Шрифт:
– Тут у меня соболезнования, – сказал Торн, приблизившись.
– Вы из тех, кто подглядывает? – пискляво вызверилась она, – или вы тут постарались… Я сейчас как завизжу, попробуй только.
– Верю. Это вы умеете, – на его лице проступила улыбка, какой не бывает у плохих людей. – Дмитрий Федорович Торн. Кандидат наук без десяти минут. А иногда без пяти.
– Наверное, по девкам диссер пишешь. На ученого-то не слишком похож, больно афиша серая. Слушай, если не спер, так вали отсюда. Чего муру лопочешь? Не до тебя ведь. Где-то тут друзья человека в кирзачах маячили.
– От ученого муры не услышишь. Особенно когда он разденется по древнегреческому обычаю и сядет на камень подумать о том, о сем. Вот, например, мысль, поражающая новизной. Зачем ментам хлопотать, искать бяку-бандита, они вас найдут, вы – ближе. И нехорошей сами станете, разве им угодишь. Ведь власти – это страсти.
– Я же в гости собиралась, – промямлила она. – Такие планы…
– И правильно. В гости я вас отвезу и лотерейный билет подарю. Через месяц заслуженно выигранный «форд-перун» будет стоять у вашего подъезда. Постоит пару дней, потом и его сопрут. Опять никаких проблем. Ну, цепляйтесь за меня.
Торн повернулся и походкой негритянского баскетболиста направился на стоянку. Конечно, поглядывая задней микрокамерой на нее – подрыгалась на месте, потом побежала следом. Леди в минус третьей степени, но все же человечек. А ему полезно общаться. Преодолевать замкнутость узлов, производить стыковку и тренировку каналов связи, чтобы не было коллапса пси-мембраны. Чтобы не стать человекодырой. Врачи не зря советуют.
Торн, не оборачиваясь, нырнул в уютную раковину локомобила и приглашающе взмахнул второй дверцей.
– Выиграли или сперли? – она ткнула пальчиком в капот. – Утюг-то ничего.
– Среднее между. Заработал.
Она влезла и затерялась в кабине. Двери сложились, как крылья, плавно и быстро. Машина мягко встала на магнитную подушку и набрала ход. Губы у девицы вдруг раскатались.
– Едрить твою налево. Что же я себе наделала. Сейчас завезешь меня на какую-нибудь помойку, пустишь мне подлеца и головушку завинтишь получше. А граждане подумают, кукла сломанная валяется, и мусором забросают.
– Это было бы разумно, отправить парашу к параше, – начал плести Торн. – Хоть я интересный мужчина, но интимная близость с вами неуместна. Меня дома королевка ждет, раза в два выше, раза в три толще.
– У тебя аппаратура содействия дамам тоже в три раза больше?
Быстро распоясалась артистка. Такие на всю жизнь эмбрионами остаются.
– Я тебе в порядке непротивления половому созреванию разрешил дуреть, но в меру, не на второй космической скорости.
Она приникла к бортику.
– Ай, мамань. Этот тип на меня уже рычит. Дяденька, выпусти меня отсюда. Я больше не буду варенье из шкафа таскать.
Дмитрию Федоровичу стало тоскливо от ее страха. Он перебрался на занудно-доброжелательный тон старого геморройника.
– Ага, варенье. Читай портвейн розовый. Не придавай себе такого значения. Я бы и крысу подвез.
– А адрес-то чего не спросил? – недоверчиво спросила она.
– Все делаем, как джентльмены, степ бай степ. Вначале в центр вырулим, где пирамиды. По окраинам-то
– Народ там страдает, – согласилась она, – от обжорства. А мне действительно в центр. Парамонова, блок «А». Поздравляю с сообразительностью. Только не помогай кому попало, а то станешь цыпленком от истощения и попадешь в суп.
Локомобил въехал с третьего яруса радиальной магистрали на эстакаду тридцатого этажа пирамидального дома по улице генерала Парамонова. Взлетела дверца.
– Ну, шуруй, канареечка.
– Канареечку, кстати, Аней зовут, – глаза у нее уже заиграли. – Слушай, Димон, мне же надо что-нибудь конкретное вспоминать, плача в девичью подушку. Выдели еще двадцать минут, проводи барышню до хаты.
– Я понимаю, это тебе для весу. Тебя там кто-то не так держит. Ну, а мне прок какой?
– Дмитрий Федорович, экое личико у тебя стало – тупое, жадное. Не ты ли совсем недавно хотел быть статуей «Мыслителя». Тебе ж только зайти, сказать: «Эх, ребята, скучно живете, хоть и проказники», приятно оскалить череп, как ты умеешь, и выкатиться. А я через щель в окне твой утюг покажу, чтоб удивлялись. Мной, конечно, за клейкие способности.
Пожилой жеваный алкаш в тельняшке, по повадкам хозяин квартиры, представился вошедшим: «Я моряк, – и недвусмысленно ткнул пальцем, – а вы гальюн для меня». Вскоре он, правда, покаялся: «Нет, это я сортир, и нет мне прощенья». Сути он был адмиральской, потому что имел зал с колоннами, где располагался зверинец. Молодые особи, бывшие люди, подпрыгивали, вертелись, забивались в угол, обнюхивались, чесались, выли, рычали и спаривались. У некоторых были длинные клыки и когти, у других шерсть, у третьих хвосты, в общем, кто во что горазд. Гены активизировались и оперировались без страха и упрека. У некоторых на заднице были зеркальные поверхности, в которых они хотели отразить лица товарищей. Хавали они всякую дрянь – от сырого мяса до жареных жуков.
– Где тут будущие папаньки твоих будущих детенышей? – осведомился Торн.
– Я со скотиной не пасусь. Здесь, в основном, козлы и свиньи. Пара макак. Мухи непременно, вон слизывают с пола. Как же без них. Волков, конечно, ни одного. Бомжей сейчас гоняют по подвалам. Да и они больше придуриваются. Только у вожаков на этом деле настоящий заскок. Им кажется, что они совсем дикие, неприрученные. Вот такие могут и сшамать зазевавшуюся студентку. Сядут в кружок, выговориться ей дадут, повоют, как на Луну, но обязательно сожрут.
– Это серьезные мембранные нарушения, – сказал Торн, удивляясь ее веселости, – их лечить надо.
– Я и говорю, заскок. Только вот искрозадые могилкой лечат.
Торн не мог назвать себя прямо, поэтому пошел в обход.
– А вон там совсем застывшие и заросшие. Лениво жуют и плюют на ковер.
– Хозяева леса, лешики и бабки-ежки. Тоже придурки. «Хочешь, сделаю бурю? – Бурю не хочу, давай конфету». Но медитируют на тему леса и болота, эти поталантливее.
Какой-то тип стал обнюхивать ботинки Торна и был отогнан пугливым пинком.