Шрифт:
– Бом-Динь, привет! Сколько лет, сколько зим! Эх! Я соскучился! Что грустишь, голову повесил?! Эгей, посмотри, как замечательно вокруг, белым-бело! Я смотрю, тебе не скучно! Отлично, сейчас я нарисую на тебе что-то! Хочешь? Конечно, хочешь, даже если не хочешь, куда ты денешься! Ха-ха! И знаешь, что я тебе скажу, вокруг столько всего интересного, а ты стоишь, как статуя на снегу. Вот если бы ты мог сойти с места и сорваться
– Бом-Динь, – продолжал он, – вот сейчас бы дождь, да? А я бы потом всё заморозил, мы бы славно повеселились. Неужели тебе не весело, Бом-Динь? Ты бы смотрел на то, как все падают, и смеялся вместе со мной! Эх, скукота с тобой одна. Даже поговорить не о чем!
И морозец, перепрыгивая с дерева на машину, с машины на пятиэтажку, а потом на все термометры в окрестности, скрылся, разрисовывая узорами всё вокруг себя и понижая температуру воздуха.
Бом-Динь остался один поскрипывать в тишине. Не первый год он встречался в этим парнем. Но Бом-Динь старел, а мороз, несмотря на свой преклонный возраст, так и оставался мальчишкой в душе.
– Не хватало тут еще дождя, – подумал Бом-Динь.
Не то чтобы дождь не дружил с Бом-Динь, и не то чтобы Бом-Динь недолюбливал дождь, – просто, сколько людей попадет в беду, если сначала пойдет дождь, а потом всё замерзнет. Вот недавно Бом-Динь слышал, как два человека разговаривали рядом с ним. И один жаловался другому, как сложно лежать несколько недель в гипсе. Это же значит быть обездвиженным.
Бом-Динь, хоть сам ни разу не сделал ни единого шага, очень сопереживал бедолаге, ведь те, кто привыкли вести активную жизнь, не готовы лежать месяцами на одном месте. А ему-то что? Он уже пятьдесят лет тут стоит и рад этому, правда, обещали заменить, но, как казалось Бом-Динь, это только слухи.
Он был обычным фонарем, установленным в жилом квартале на перекрестке улиц. Он всех знал в этом районе и любил каждого. И детей, и их родителей, которых когда-то
– Cкоро совсем голая лежать буду, – говорила она. – Вы только, сосед, – обращалась она к фонарю, видевшему Хрущева молодым, – не светите на меня ярко, я как раз в этом месте особо не одета.
Она кокетничала. Действительно, под фонарем на перекрестке развалилась огромная яма. На нее даже стыдно было светить, разнузданная и пошлая, «ничего святого», думал Бом-Динь и старался светить как можно меньше и на застенчивую соседку, и на хамовитую пожирательницу асфальта.
Ночами Бом-Динь видел всё, что происходит, а днем только подсматривал. Конечно, днем происходит событий больше: вот деток в детский сад повела мамочка, а кстати, это же Танька-красавица из третьего подъезда кирпичного дома. Та, что еще семь лет назад курила около осветительного столба ночью, гуляя с каким-то парнем. И все говорили, ничего из нее не выйдет. А тут ты гляди, как вышло-то! Эх, отлично вышло, двойню в садик ведет!
– Кого я слушал раньше, – думал Бом-Динь. – Ах, точно! Ильиничну и Архиповну. Это ж еще те два подсвечника, видят всё, что от них пытаются скрыть, лучше того, что перед носом находится.
Вы думаете, Бом-Динь говорит сейчас о каких-то двух фонарихах? Нет. Это две реальные старушки из первого подъезда двенадцатого дома. Они вечно по телефону общаются, а провода этого телефона подведены к фонарному столбу Бом-Динь, поэтому он в курсе всего, что происходит в домах его района. Иногда настолько в курсе, что готов сам у себя вырвать лампочку, чтобы не слышать и не видеть всего, чем полон мир.
Конец ознакомительного фрагмента.