Бонташ
Шрифт:
Боже, спаси и сохрани меня. Никогда я не ожидал, что так загрузну. Или я сам виноват, что запустил, или это мне не по силам, или я просто не умею работать – но творится что-то жуткое. Где эта весёлая вольготная студенческая жизнь, которая ждала меня за порогом школы? Нет времени ни читать, ни заниматься спортом, ни развлекаться иным образом. Правда, я неделю проболел, теперь бешенно стараюсь наверстать потерянное. Правда и то, что в других вузах сейчас ребята бездельничают, а студенты КПИ – это давно известно – всегда работают, как нигде. Но у меня какой-то прорыв. Позавчера сидел весь день до глубокой ночи, решал запущенные задачи по начертательной геометрии. Сегодня весь день бился над математикой: я пропустил несколько важнейших лекций по дифференцированию и теперь на трёх уже
Будут ли дни, когда надо будет лишь прочитать сегодняшние лекции и на целый день отдаться полезным и более приятным занятиям? Наверное, скоро будут.
2 ноября.
Уже надвигается зима. Я понял это вчера, когда пришёл замёрзший из института, зашёл в комнату и почувствовал запах горячей батареи из-под огромного светлого окна. Это чувство уюта зимы сразу поднимает настроение.
…А осень в этом году была какая-то особенная. Может, это потому, что я в институтском парке впервые вижу осеннюю природу? Осень подходила тихо и незаметно. И несколько дней, недели две даже, деревья в саду были такого потрясающего цвета, что прямо глазам не верилось. Вернее, тут были сотни красок и оттенков, от зеленовато-жёлтого до пурпурно-красного и сиреневого. Потом несколько дней буйствовали ветры и дожди, были холод и сырость. А затем – спокойная и влажная погода, и с деревьев ровно и густо, как снег, летели на землю жёлтые листья – с разных пород по очереди. Раз я вышел из главного корпуса и, понюхав воздух, изумился: чорт возьми, что же это, весна или осень?…
Тяжело в вузе. Бьёшься, как рыба, вылазишь из нескольких прорывов сразу, чтобы снова завязнуть. Весь день занят. И так у всех. Вот, оказывается, какой Киевский ордена Ленина политехнический институт…
Мне не понравилась наша немка, и я перешёл в английскую группу.
15 февраля, 9ч. 10м.
Последние дни семестра. Вот удивительно – занятия формально идут до первого января; но 31 декабря институт был уже почти пустой, каждый занимался своими делами, и, сдав зачёт по химии, я бодро поехал домой, прогуляв последнюю лекцию по теормеханике.
Затем наступил Новый год. Я, как всегда, встречал его без посторонней помощи. Часов в одиннадцать вышел на улицу подышать воздухом. Мне было очень весело. Затем пошёл домой, кушал мамин наполеон, включил радио на новогоднюю передачу, затем пошёл спать.
…Подготовка к экзаменам. Утром спать до десяти часов, весь день лежать без подушки на тахте, упираясь задранными ногами в шкаф, делать вид, что учишь начерталку, вечером выходить бродить по тёмным улицам. "Освежались" мы с Костей. Он работал, как автомат. Под Новый год он учил соединения хлора, готовился он сразу по нескольким учебникам, работал целый день. Засунув руки в карманы, опустив или подняв края шапок (в зависимости от погоды), разговаривая или молча, мы покрывали довольно внушительные расстояния по ночному городу, пока из головы окончательно не выветривались обрывки ортогональных проекций и электронных формул. Затем мы расставались на "нейтральном" перекрёстке (Ленина и Владимирской), где каждому "подавалась карета" (трамвай) – и ещё на один день меньше до экзамена.
… Тёмное утро 6-го января. Настольная лампа, за окном ветер
… Я приоткрываю глаза и сразу зажмуриваюсь снова. Ослепляет голубое небо. Ни единого облачка, и там вверху, на облитой солнцем кроне старой сосны, распевает песни длинноносая птичка.
Видно, разбудила она не меня одного. Послышался шорох и сонная ругань. Упрямая птица не унималась. Сашка Бильжо сел на постели и с яростью швырнул шишку в подлое существо. Эта мера тоже не подействовала на негодницу. Но мы и так уже окончательно проснулись и, благодаря свежему утреннему воздуху, хорошему сну и предстоящему безделью, были в прекрасном настроении.
Начались шутки, смех, разгуливание по крыше, изображение при помощи простынь священных индусских плясок, словом всё, что только могут придумать солнечным утром три весёлых бездельника.
В самый разгар празднества "на горизонте" появляется директор дома отдыха, и мы, подхватив свёрнутые матрацы, быстро один за другим влазим в окошко нашей комнаты, выходящее на крышу.
Так начинался день.
…Поёживаясь от холода, стуча сапогами, я иду по коридору в ванную мыться. Днепровская вода обжигает лицо, руки коченеют. Завтракаю. Волнение засело глубоко в животе, снаружи незаметно. Складываюсь и выхожу. Холодно и полутемно. Иду к трамвайной остановке, несу тяжёлый портфель с эпюрами, учебниками, тетрадями. Смотрю под ноги на мёрзлую заиндевевшую землю без снега. А мысли не здесь. Я раздвоился…
Иду. Медленно и лениво, подминая босыми ногами жёсткую траву, опавшую хвою. Солнце, солнце и запах сосновой смолы. Мы идём из Ворзеля в Кичеево вдоль железной дороги по опушке соснового леса. Идём зачем-то к Геркиному бывшему учителю физики, который ещё и художник-любитель. Да какая разница? Факт тот, что мы идём, идём в прекрасный день по прекрасной местности, я, Герка и две девочки. Одна – Люся. В Киеве я её едва знал. Она приехала в соседний дом отдыха, давняя Геркина и Сашкина знакомая. Удивительная девочка: смуглое (весьма красивое) лицо, чёрные волосы и светлые серые глаза, опутывающий голос. Ну её к чорту, эту кошку, подальше от неё, когда она начинает мурлыкать и кокетничать, играя глазами; чувствуешь опасное опьянение. Она очень хорошо всегда одевается.
Она приехала почти одновремённо с ещё несколькими подругами. Это был своего рода рубеж между двумя периодами нашего (моего, Герки и Сашки) пребывания в доме отдыха.
Когда мы приехали, наша комната была полна такого народа, что мы оказались в положении цыплят, затесавшихся среди старых петухов. Вдобавок к этому, оставить что-либо было рискованно. Опасно было и заснуть днём – влепят тебе огрызок огурца в лоб, или подольют воды в постель. Поздно вечером, вернее, уже ночью, когда вернутся с охоты все или почти все "блядуны", в темноте начинались бесконечные споры о том, "кто страстнее", Катька или Маруська (официантки), или ещё что-нибудь в этом роде, сопровождаемое такими доводами и такой руганью, что в комнате начинала ощущаться почти физическая духота, хотелось высунуть голову в окно. И всё же это было замечательное в своём роде явление. Мы молчали и слушали, брали из этого каждый то, что ему было нужно.
Железная винтовая лестничка вела на второй этаж к двум комнатам: маленькой трёхместной женской и нашей. Наша делилась на две поменьше, по пять кроватей; это была, на наше счастье, самая разбитная комната в доме отдыха.
И вот, далеко за полночь, всё стихло, а у нас только начинается жизнь. Из нашей комнаты (непроходной) все переходят в переднюю, размещаются в вольных позах на кроватях "хозяев", и общество с наслаждением слушает жаркий спор двух заклятых идейных врагов – Женьки "Большого" и "Старого" Сашки.