Боратынский

Песков Алексей Михайлович

Но французская вольность не была страшнейшее зло. Поедать туда Боратынского с пехотой и Аракчеева с артиллерией -- шум утишился б в два дни. Страшнее царица-мать -- избавительница народов, российская Минерва. Что она хочет посадить его старшего сына и своего внука Александра вместо него на трон -- это он предчувствовал. Не знал только наверное: готовое завещание о наследовании Александром престола уже лежит в ее бюро или еще в шкатулке на рабочем столике. ("Мой Александр женится, а затем будет коронован -церемониально, торжественно, празднично".
– - Так мечтала государыня.)

1794

Когда цесаревич волновался, он не начинал первым есть. Летом, в Павловском и Гатчине,

ему дышалось легче. Зимой, когда он переезжал в столицу, он чувствовал себя перед входом в ловушку: один неосторожный шаг -скольжение -- дверца захлопнулась. Преданные люди сосчитывались на пальцах. Шпионы рыскали по комнатам. Гатчину окружали гвардейцы.

Г. подполковнику Боратынскому.

Прикажите у себя поближе смотреть, нет ли или не будет ли из городу подосланных ково, как у вас, так и в Гатчине, о чем и напишите как к Штейнверу, так и Борху.

П. 1795

Великий князь терпеть не мог несообразностей. Он знал наперечет всех своих офицеров и по зимам, в Петербурге, мысленно присутствовал на вахт-парадах у гатчинского коннетабля на баталионных учениях. Там трудился Аврам. Ежедневно от отсылал цесаревичу рапорты:

– - Штаб-офицер об отпуске просит на три дни. Швед явился с аттестатами о принятии в команду наследника. Аудитора надо направить для производства следствия над конной артиллерии извозчиком. Подполковник Аракчеев увольняется по собственным нуждам на три месяца и о том просит изволения. На подполковника Пузыревского жалоба майора Герценберга. Из Софийского полка уволенный музыкант явился с прошением о принятии в баталион его высочества. Гренадер желает жениться на крестьянской девке...

Павел Петрович вставал в пять по полуночи. При свечах читал рапорт своего главнокомандующего. Не терпел, чтоб было лишнее, но выходил из себя, когда узнавал стороной то, о чем не сообщено.

"... должен вам подтвердить, чтоб были вы осмотрительнее..."

"... вместо того, чтобы становиться вам путче, вы оплошнее исполняете вашу должность..."

"... вы же, г. подполковник Баратынской, дадите мне ответ, почему вы в силу должности вашей о сем меня не уведомили и не разобрали оное дело..."

"... вы, г.подполковник Баратынской; сами собою без моего дозволения..."

"... но к удивлению моему, г.подполковник Баратынской, о том мне не донесено..."

Кончилось сие тем, чего следовало ожидать.

1796

Уши и глаза Павла Петровича -- турок Иван Кутайсов сглазил Катерину Ивановну в феврале, и Павлу Петровичу стало ясно, что государыня расставила с ее помощью вокруг Гатчины и Павловского своих шпионов. Великий князь переходил к бешенству быстро. Он не пожелал более видеть Нелидову, а следом за нею в конце марта прогнал от себя и своего главнокомандующего. Остальных братьев опала не успела коснуться: они были далече -- в плавании у аглицких берегов.

Мартовское солнце топило черный снег на дорогах. Аврам уезжал из Гатчины в Петербург. Было ему нехорошо -- сие несомненно. Ему оставалось жить ровно четырнадцать лет, которые требовалось заново наполнять целью и отчетливостью. Где то и другое взять -- он вряд ли знал.

А мы знаем, что пройдет семь с малым месяцев, снова все переменится; знаем даже, что именно произойдет с Аврамом чрез семь с малым месяцев. Неизвестно нам как раз то, что знал сам Аврам, -- как именно ему было нехорошо, какие привычки сердца и заблуждения ума он оставлял в Гатчине! Заполнить сей пробел возможно лишь глубокомысленными предположениями (что-нибудь вроде: будучи телом, вероятно, в яцынскую породу -ширококостным, тяжелым, с виду неповоротливым, -- он, от того, от чего другие люди хиреют и усыхают, должно быть, только полнел;

вся энергия, вырывавшаяся из него на гатчинском плацу, теперь, оставаясь нерастраченной, видимо, пересыщала тело; быть может, рос живот; несмотря на язвительное напутствие, коим, скорее всего, Павел Петрович сопроводил отставку Аврама, тот, верно, скучал и по великому князю, и по Гатчине; очевидно, ему вспоминалась легкая фигурка и бодрый шаг наследника, мерещилось ласковое слово рыцарственного примирения; наверное, он надеялся быть снова призванным, ибо рожден был для службы царской; но Аврам не смог бы никогда броситься на колена и, подобно Аракчееву, обнимая сапоги цесаревича, шептать в отчаянии: "У меня только и есть, что Бог да Вы!" -- Аракчеев был безроден, у Аврама были отец, братья, сестры, Голощапово, Подвойское, будущая жена, будущие дети, дом, сад, поля, деревня -- ему было что терять и, хотя он прослужил в гатчинском войске пять лет и по должности своей не мог не совершать зла, исполняя приказы (в том числе безумные) великого князя, он жил честным человеком и ведал, что такое достоинство).

Однако предположений будет еще предостаточно на сих страницах, и посему, любезный читатель, знакомьтесь пока с былью.

ГРУШЕНЬКА Быль

Грушенька вдовела третий год. Муж ее геройски сражался под Очаковым, за ранами вышел из службы раньше срока и умер на ее руках. Детей Грушеньке бог не дал, и она, несмотря на свои двадцать пять лет, была стройна и прекрасна.

Однажды, незадолго до Успеньева дня, она отправилась, как и ранее, продавать цветы. Утро было прохладное, цветы облиты росою. Когда она поворотила на мост у столпа, навстречу появился молодой офицер. Глаза его, кроткие и насмешливые, смотрели на Грушеньку ласково и лукаво.

– - Ты продаешь цветы?
– - спросил он с улыбкою.

Продаю, -- отвечала она.

А что тебе надобно?

Пять копеек пучок.

Это слишком дешево.
– - С сими словами он взял ее руку в свою и положил в нее рубль.
– - Такие цветы стоят дороже, -- сказал офицер, снова улыбаясь приятно.
– - Не сердись и не пугайся. Как тебя зовут?

Грушенька, -- отвечала Грушенька.

– - А меня ***, -- он сказал свое имя.
– - Вот видишь, мы познакомились. Но нам не дело стоять на мосту в виду всех прохожих. Нас заметят, могут подумать негожее, а потом разнесут везде. Где ты живешь?

Грушенька привыкла к *** и полюбила. Сегодня она надела его любимое вишневое платье. Колечко, им дареное. Свечи укрепила справа, как он любит. Посередине стола поставила пирог.

Звякнул колокольчик у дверей. *** взошел в горницу; но глаза его были печальны, улыбка грустна.

– - Что с тобою стало?
– - спросила Грушенька, и голос ее задрожал. *** погладил ее по голове и молча улыбнулся.

– - Что? что с тобою стало, ангел мой?
– - еще более испуганно воскликнула она.

Я принес нерадостное известие, милая Грушенька. Да. Обстоятельства принуждают меня ехать отсюда.

Куда? Как!
– - Если бы Грушенька была знакома с приличиями света, то, верно, упала бы в обморок. Но она лишь села на лавку и встревоженно смотрела на ***.
– - Я ничего не понимаю. Я ведь пирог испекла. Сама. Ты сегодня странно шутишь.

– - Я не шучу, любезная Грушенька. Я получил отставку. Мои вещи уложены, лошади запряжены.
– - *** подошел к ней и обнял за плечи. Она зарыдала горько.
– - Утешься, милая Грушенька... Ты прекраснейшая женщина в этом свете... Ты знаешь, что я стану горевать о тебе... Я не могу взять тебя с собою... Увы! Но я всегда буду хранить в душе твой милый образ... Помни и ты меня... Возьми мой портрет... Вот он... Видишь?.. Посмотри сюда, Грушенька, не плачь...
– - Так *** утешал Грушеньку.