Бородинское поле

Шевцов Иван Михайлович

запросто проглотить. Нет, подавится. Как Наполеон.

– У Наполеона, папа, не было танков и самолетов. А этот

Москву бомбит, - возразила Варя.
– Почти каждую ночь налеты.

– Ну и что? А Москва, как стояла, так и стоит, - в волнении

парировал Трофим Иванович. Худое лицо его зарумянилось,

узкие, со вздувшимися венами руки задрожали. - Стоит и

стоять будет! - пригвоздил накрепко. Прибавил в запале: - И

над Москвой он не летает. Кишка

тонка. Разве что ночью, в

потемках, как вор, пытается. А не может. Потому как бьем.

– А бомба на Моховой, - напомнила Варя. -

Представляешь, Глеб, в самом центре, у стен Кремля, падает

огромная бомба.

– И Белорусский вокзал бомбил, - вставила мать. Она

стояла возле стола, скрестив на груди свои маленькие

сухонькие руки. - Уж и пожар был, какой пожар - жуть! От

нашего дома было видно. Дым клубами, черный-черный, ну

прямо аспид, и пламя...

– Цистерны с бензином горели, - пояснил Трофим

Иванович.
– Отдельные самолеты прорываются. Не без того -

война есть война.

– Все это понятно - война разрушает, - скромно отозвался

молчаливый архитектор. - И все-таки разум протестует.

Страшно за памятники культуры. Взрывная волна снесла

скульптуру у Большого театра. А могло и здание превратиться

в руины. Или на Моховой. Ведь рядом - Кремль. А недавно

огромная бомба упала у Никитских ворот. Мы с Дмитрием

Никаноровичем - это мой начальник - сразу выехали к месту

взрыва. Представьте себе воронку глубиной пять метров!

Памятник Тимирязеву отброшен далеко в сторону, скульптура

повреждена.

– Это тот самый Дмитрий Никанорович, который не

отпускает Олега на фронт, - сказала Варя Глебу.

Олег засмущался и, будто оправдываясь перед Глебом,

сказал:

– Все, договорились. На днях закончим маскировку

основных ориентиров столицы, и я ухожу в ополчение.

Дмитрий Никанорович дал слово, что больше не будет

возражать.

– И я с тобой, - всерьез сказала Варя.
– Лучше на фронт,

чем рыть противотанковые рвы. Представляешь, Глеб, с утра

до вечера, не разгибая спины. Каково без привычки: вон - руки

в мозолях до крови.
– Она положила на стол свои узкие, тонкие

руки. На ладонях действительно были мозоли.

– Ну а как же, дочь, иначе?
– сказал Трофим Иванович.
–

Кто-то должен. Недаром говорится и в песне поется: идет

война народная, священная война.

– Да я не о том, папа. Я на фронт хочу, воевать.

– Сиди уж, фронтовичка. Не видели тебя на фронте, -

сокрушенно проговорила Вера Ильинична.

Она знала, что дочь

говорит всерьез. - Кончишь свой трудфронт, тогда к Борису

Всеволодовичу в госпиталь пойдешь милосердной сестрой.

Борис Всеволодович Остапов - известный столичный

хирург - действительно предлагал своей невестке работать в

его госпитале, пока идет война. Но Варя почему-то решила, что

в госпитале слишком мирные дела, а она, только что

получившая диплом об окончании Института востоковедения,

владеющая французским и турецким языками, считала, что

если уж работать на оборону в это трудное время, то работать

там, где рвутся снаряды и свистят пули. Главное, считала она,

бить проклятого врага.

– Я видела на крышах домов в Москве у зенитных

пулеметов девушек, - продолжала Варя, - Глеб, как ты

думаешь, могу я тоже быть пулеметчицей?

– Можешь, сестра, только сначала траншеи и

противотанковые рвы нам приготовь, - шутливо ответил Глеб.
–

Вы где сейчас копаете?

– Под Можайском, - ответила Варя.

– Мм-да... - Глеб покачал коротко стриженной головой,

сдвинул темные брови, вздохнул.
– Московская область. Мм-

да...
– Озабоченно сказал: - Однако далеко намерены пустить.

– Бородино, - коротко произнес Олег, и синие жилки на его

висках напряглись.

– Вот и я говорю: будет им второе Бородино, - сказал

Трофим Иванович.
– Будет. Попомните мое слово.

Его оптимизм не казался наивным, потому что в словах, в

том тоне, каким произносились эти слова, звучала какая-то

гранитная убежденность, железная готовность стоять

неприступной скалой и не просто умереть в жестоком

поединке, а выстоять и победить.

Вера Ильинична, стоя в сторонке, не спускала полного

обожания взгляда с Глеба, ее первенца, радости и надежды

ее, и светились в теплом материнском взоре очень сложные

чувства: нежная любовь и тревога, жалость и гордость и еще

та бездонная скорбь, которую рождали думы о загубленной

Глебовой семье, о погибших внучке и невестке. "Вот и остался,

горемыка, одинешенек, - думала она, сдерживая

подступавшую слезу.
– Да еще сынок сиротка, тоже военный,

внучек мой единственный, Славочка". И задала она Глебу тот

вопрос, который давно ее волновал, тяжелым камнем лежал

на сердце:

– Глебушка, ты знать должен: Славочку нашего на фронт

могут послать?

– Все может быть, мама. Он человек военный, без году