Бородуля
Шрифт:
Начало публикации романа было намечено на 25 января 1926 года. Чуковский ждал этого дня с нетерпением, однако писателя постигла очередная неприятность… Обратимся вновь к дневнику (запись от 24 января 1926):
«Оказывается, в Ленинграде бумажный кризис. Нет ролевой газетной бумаги. Образовалась особая комиссия по сокращению бумажных расходов — и эта комиссия, вначале решившая закрыть одну из вечерних газет, теперь остановилась на том, чтобы предоставить каждой газете не шесть и не восемь страниц, а четыре! Вследствие этого для моего романа нет места! Роман отлагается на неопределенное время».
Наконец, 15 мая 1926 г. в вечернем выпуске «Красной газеты» началась публикация многострадального «Бородули». Роман печатался микроскопическими порциями до 18
Все дело в том, что публикация романа сопровождалась своеобразной литературной игрой. Чуковский дал в газете предисловие к роману, где уверял, что эту диковатую фантастическую прозу ему принес «курчавый брюнет», сочинитель стихотворных реклам. Редакция, в свою очередь, высказывала обоснованные «подозрения»: роман написал Чуковский («его стиль, его язык»). Никак нет, твердил Чуковский, «имя подлинного автора — Ермолай Натощак». «Еще в двух номерах редакция препиралась по этому поводу с Чуковским, а затем началась публикация „Бородули“ — но под именем „Аркадий Такисяк“!» — отмечает автор ЖЗЛовской биографии Чуковского (М., 2006) И. Лукьянова.
Вероятно, затеян был весь аттракцион ради разоблачения: в конце на сцену должен был выйти сам Чуковский. Но писатель, возмущенный редакционными правками и переделками, взбунтовался, о чем свидетельствует его гневное письмо к Замятину от 20 июня 1926 г. Ниже приведены интересующие нас отрывки из этого документа; упоминаемый в тексте «Петр Иванович» — П. И. Чагин, в 1926–1927 гг. редактор «Красной газеты».
«Дорогой Евгений Иванович,
Мне хочется Вам рассказать о той невероятной расправе, которую „Вечерняя Красная“ творит с моим бедным романом „Бородуля“. Я не узнаю в этом романе ни одной моей строчки. Каждый день редакция коверкает его ad usum Delphini („для пользования дофина“, т. е. по цензурным соображениям — М. Ф.). Так как мне, весьма возможно, придется обратиться в Союз Писателей для защиты своего доброго имени, позвольте сообщить Вам — на всякий случай — то письмо к редактору „Красной Газеты“, которое я отправляю сейчас. Вот оно:
„Многоуважаемый Петр Иванович. Я ничего не имел против того, чтобы мой „Бородуля“ печатался под моим именем. Но тогда он должен печататься без всяких изменений. Теперь же, после того, как этот роман варварски исковеркан и скомкан, ставить на нем мое имя нельзя. Никто не имеет права приписывать мне того Бородулю, который печатается до сих пор в Вашей газете. Я разрешаю Вам (если у Вас есть непременное желание сделать мне неприятность) печатать конец этого романа под моей фамилией, но при этом ставлю непременное условие — печатать все полностью, не изменяя ни одной строки. Я отвечаю за то, что подписано моим именем.
Если редакция хотела что-нибудь изменить в моей вещи, у нее было для этого достаточно времени. Больше полугода рукопись „Бородули“ находилась у Вас в руках — и так как в течение этого времени я часто бывал у Вас в редакции, то случаев для совместных изменений романа у Вас было огромное множество.
Итак: или — или. Или печатаете мою рукопись полностью, но без изменений, под моей фамилией. Или искажайте ее и впредь, но не приписывайте мне ее авторства.
Вот. „Бородуля“, быть может, вопиюще плох, но он совсем не таков, каким сделала его редакция „Красной Газеты“, сочинившая его заново и вдруг ни с того ни с сего объявившая публике, что я автор именно этого вздора, который принадлежит ей, я не мне.
Насилие над литературой и литераторами становится воистину чудовищным“».
Документ примечательный: Чуковский «часто бывал в редакции». И целый месяц никак не возражал против «варварских» искажений. В конце концов, роман написал-то вовсе не он, а «Натощак» или «Такисяк» — и что с того, что мистификация была на редкость прозрачна…
«В общем, видно, конечно, что повесть писана абы как: в ней герои берутся ниоткуда и пропадают никуда, поступки их часто немотивированны, сюжет кое-как сметан на живую нитку, за любую деталь возьмись <…> — и нет ответа. Иногда кажется, что с увлечением писалось, а иногда — что со злостью: вот, нате вам, только отстаньте, посмотрите,
Все это так — и не так. Иначе Чуковский не привлекал бы внимание коллег-литераторов к халтурному и проходному тексту, не упоминал бы о нем так часто в дневнике, не пытался бы — на протяжении десятилетий! — вернуться к замыслу романа, пьесы или сценария об управлении погодой.
Сюжет сметан на живую нитку? Герои исчезают в никуда? Да неужели Чуковский, затратив более четырех месяцев на несколько десятков страниц текста, был не в состоянии заметить все сюжетные неувязки, все необъяснимые пропажи и появления персонажей? Полнейший абсурд. Исправить эти недостатки было нетрудно — стоило только захотеть. Но Чуковский не захотел.
Не захотел же он потому, что «Бородуля» — вещь игровая и в первую очередь пародийная, и ее «абы каковость» и халтурность вызваны свойствами объекта пародии. Объект этот — многие действительно халтурные научно-фантастические и авантюрно-приключенческие вещи эпохи. Все штампы подобных произведений — гениальный изобретатель, злобные капиталисты, коварные шпионы, роковые красавицы, проницательные чекисты и леденящие кровь схватки — Чуковский едко и зло обыгрывает (давно замечено, что авантюрно-фантастическая проза периода часто пародировала сама себя).
Пародируется в «Бородуле» и «сыщицкая» дореволюционная проза, а ее-то автор «Ната Пинкертона и современной литературы» знал очень хорошо. Сцены в кладбищенском склепе пестрят традиционными «пинкертоновскими» ходами; доморощенный гений сыска, пьянчуга Чугунов, напоминает такого героя бульварной «сыщицкой» литературы, как Иван Путилин (разгадка проста: Чугунов — чугун — металлургия — Путиловский завод).
Пародируется атмосфера партийных собраний, торжеств и чествований. Пародируются футуристы. Фашист Малатеста дель Бомба и его «ураганные речи» — это не только Бенито Муссолини, но и Филиппо Томмазо Маринетти:
«— Нас называют акулами! — кричал Малатеста дель Бомба. — Да, мы акулы, и да здравствует наш аппетит! Мы проглотили Европу, мы проглотили Америку, мы проглотили весь мир…» Акулы капитализма? Как бы не так! Это — Давид Бурлюк:
Я бросаю гордый клич Этот краткий спич! Будем кушать камни травы Сладость горечь и отравы Будем лопать пустоту Глубину и высоту Птиц, зверей, чудовищ, рыб, Ветер, глины, соль и зыбь! Каждый молод молод молод В животе чертовский голод Все что встретим на пути Может в пищу нам идти.Пародируется Демьян Бедный — «один даровитый поэт» финала романа. Его ода Бородуле безошибочно указывает на прототип. Но в эту оду Чуковский включил некрасовскую рифму «пуля-Бородуля», будто указывая читателю, где нужно искать.
Поищем. «С самим Бородулей Чуковский даже поделился своей биографией: сделал его самоучкой, чья мать была кухаркой у мадам Кирпиченко, подарил между делом опыт пребывания в тюрьме на Шпалерной, наделил собственной несолидностью, детскостью, непоседливостью» — пишет Лукьянова. «Пожалуй, он и сам хотел бы быть таким волшебником, который радует людей долгожданными дождями, дарит им солнце, может наслать на нехорошего человека персональный град».
Нельзя не согласиться. Только что же у нас получается? А получается, что Бородуля приносит детскую, игровую («карнавальную», как сказал бы последователь Бахтина) природу своего изобретения, своего дара в жертву директивам, ГУТИВам и разверсткам. Идет на компромисс. Как и Чуковский. Он ведь не воин, а так — литератор, «бородуля». Далеко искать не к чему — вот как полностью звучит некрасовская строфа:
«Кто ты?» — «Сочинитель! Подлинно что так». Меткое, как пуля, Слово под конец: «Кто ты?» — «Бородуля!»— Прыснул! «Молодец!»