Бортовой журнал 6

Россия, Россия, Русь святая, где ты, что ты, как ты в сердцевине и на окраинах?

Да неужто же ты жива еще – дышишь, дышишь на манер того заиндевелого путника, что не рассчитал свои силы и двинулся в путь в надвигающуюся пургу; и как он вышел, все видели, а вот только не дошел он вовсе до пункта своего назначения, упал, сердешный, разметав по просторам свои стылые ноги, и снегом его занесло, запорошило; а потом окрестные ребятишки нашли его в поле, кликнули мужиков и баб, а те и подсуетились – и ну слушать биение сердца: вот ведь оно, вроде как бьется! –

отчего и притащили они бедолагу поближе к жилью, раздели, уложили в лохань и давай его водой поливать – сначала и вовсе холодной, а потом все теплей и теплей.

И порозовел наконец горемыка, разверз уста свои непослушные да и выдохнул тихонько: «Чайку бы!»

Рассудочность – главное украшение нашего ума, лишение которого в высшей степени бедственно, а приобретение, стало быть, чрезвычайно трудно.

Вглядитесь в наши лица. Не правда ли, рассудочность – вот то, что бросается в глаза во-первых, а ублюдочность – во-вторых.

И здесь под ублюдочностью я понимаю только то положение, что человек, облеченный доверием, каким-то непостижимым образом все время оказывается у блюда.

Все дело в поводыре.

А поводырь – рассудок.

Вот это да! Судебная коллегия по гражданским делам Санкт-Петербургского городского суда отказала капитану первого ранга в отставке, инвалиду второй группы Измаилу Познянскому в признании его участником войны.

В 1944 году он стал курсантом Ленинградского подготовительного училища. Суд посчитал, что курсант такого училища на воинской службе не состоял. И все его товарищи, что волею судьбы оказались в Ленинградском и Владивостокском училищах в это время, тоже не служили, а потому у того, кто этого статуса добился раньше, необходимо его отнять.

Во как! Присягу приняли в 1944-м, но это все не считается. Присяга не основание.

Как в карауле с оружием стоять пятнадцатилетним пацанам по ночам, так к этому основания есть, а вот для признания того, что караул с оружием в пятнадцать лет – это воинская служба, так сразу и не находится никаких оснований!

И Постановление Совнаркома № 330 от 1 марта 1944 года, и Приказ наркома ВМФ Николая Кузнецова – это тоже не основания? Браво!

И медали «За победу над Германией» и «За победу над Японией» отберут.

Люди жизнь прожили, но в конце ее выясняется, что все было не так? Вот это пощечина!

И почему стариков на самом пороге смерти у нас ею награждают – на это, ребята, у меня ни объяснений, ни приличных слов не находится.

То есть в училище они пошли только из-за того, чтоб там время переждать, потому что там сытнее было? Ну, блин!

И это у нас навсегда.

У нас на службе были такие отделы кадров, и сидели там люди, которые учитывали, где ты и как служил.

Вот посылают тебя на подводную лодку, а вдогонку шлют приказ, а потом тебя прикомандировывают к другой лодке, но приказ куда-то теряется, и потом получается, что ты не служил, что тебе это только так показалось, потому что по всем приказам получается, что несколько месяцев ты неизвестно где пропадал, и они, эти месяцы, тебе в пенсию не засчитываются, и потому ты должен их искать

и всем доказывать, что в это время ты нигде не бегал.

После увольнения в запас всеми этими подсчетами и пересчетами занимаются уже не отделы кадров, а военкоматы, но и те и другие объединяет одна страсть – они изо всех сил пытаются доказать, что никакой ты не герой, а совсем наоборот, и сам по себе ты никто.

Служба – это непрерывная череда унижений. И она у нас такая, что кто-то жизнь кладет на алтарь Отечества, а кто-то штаны протирает, но выигрывает всегда тот, со штанами.

Поразительным образом чиновники могут воспитать в народе ненависть к власти.

Этих курсантов по всей стране осталось всего 180 человек, им уже по 80 лет каждому, и дело даже не в цене вопроса – по 500 рублей на каждого – дело в том, что в конце жизни надо обязательно человека растоптать.

Правда очень нужна. Она как зуд.

Обязательно надо переименовать улицы.

Не надо имен убийц. Убийца должен оставаться убийцей. Пора выздоравливать.

Офицеры – это звание надо заслужить.

Власть боится кастовости. А ведь именно ей обязана, скажем, Германия. Без нее не было бы побед рейха.

Наши же великие полководцы посылали солдат на минное поле и считали, что это нормально.

Суворов, когда переходил Альпы, рисковал так же, как и любой солдат его армии.

А тут – полное презрение к человеческой жизни. Тот не офицер, кто о солдате не думает.

Начальники – их дуновение приносит. Случится как-нибудь дуновение, и принесет оно начальника, и как только приземлится он, так сейчас же и поменяет всех родственников и друзей прошлого начальника на собственных родственников и друзей.

Оттого-то и история на Руси всегда была историей смены одних родственников и друзей на других друзей и родственников.

А на саму Русь это никак не влияет, потому что блохи были всегда, и только собаке, запаршивевшей совершенно, решать, когда пришло время окунуться в речку, да не сразу, не вмиг, а постепенно, погружаясь все медленнее и медленнее, чтоб дать, значит, им, кровососам, время собраться, подняться повыше и скопиться в одном только месте. Ато место– нос собачий. И вот когда все эти злыдни сойдутся на этом самом носу, вот тогда-то псина и погрузится в воду вдруг, а они и утопнут.

Все, что ни делает начальник, все он делает во благо.

Наделавшего рассудит время.

Ой, до чего же мне нравится все в России – и это нравится, и то. Вот намедни наш губернатор опять чего-то сломал. Чего-то старинное. Он намеревался еще сломать, но профессора немытые ему не дали.

А жаль! То-то было бы чудно!

9 Мая – день скорби. У меня воевали и отец и дед. Когда просил отца рассказать о войне, он всегда говорил: «Война – это грязь». Он шестнадцатилетним пацаном со своей матерью и двумя малолетними сестрами 22 июня оказался в Бресте. Потом – три года под немцами. Питались чем придется. Отца чуть в Германию не угнали. Мать схоронили.