Босой
Шрифт:
– Куда, Дарие, путь держишь?
– К Мэнойу.
– На обратном пути стукни, дружок, в ворота.
– Мы вдвоем с Туртурикэ будем.
– Вот оба и постучите, ладно?
Мэнойу живут на северной окраине села. Сам Мэнойу ушел на фронт. На фронте и старший сын. Дома осталась только его слепая жена и три дочери…
У Мэнойу мы болтаем с дочерьми, дурачимся.
Успехом пользуются только парни постарше, мы лишь поглядываем да хорохоримся.
Возвращаясь, стучим в ворота Митры. Повторять не приходится.
– Я здесь, дружок… Заходите
Она распахивает калитку и хватает нас за руки. Ведет на сеновал.
Вдруг тетя Митра обнимает меня… Мы падаем вниз, словно с высокой горы… И проваливаемся в пропасть…
Я поднимаюсь качаясь, словно пьяный. После меня валится в пропасть Туртурикэ.
– Завтра вечером опять приходите.
– Придем и завтра.
– И других приводите.
Мы уходим, и щеки у нас полыхают со стыда, со стыда и ничего другого…
Сени в нашем доме разгородили стенкой из пайянты. Окна и двери прорезал мой дядя Преда – у нас его не любят, дядя отчаянный болтун и враль. Врет он безбожно, но зато работает славно. Прошло немного дней – и комната для Иона готова. И кровать тоже.
В нашем доме назревает скандал.
Разразился он в предпасхальную ночь.
Ждать, когда зазвонят ко всенощной, не приходится – колокола с церкви давно сняты. Поэтому мы легли спать пораньше и к одиннадцати уже проснулись. Зажигаем лампу, ополаскиваем лица и одеваемся во все лучшее, что есть. Каждый прячет за пазуху крашеное яйцо. Мы облупим их и съедим во дворе церкви после причастия.
Все проснулись, умылись и оделись.
Только Ион с Линой спят как убитые. Мы стучимся и будим их.
– Вы что, не пойдете в церковь? – спрашивает мама.
Брат Ион заспанным голосом отвечает:
– Нет, мама, не пойдем.
– Почему это не пойдете? Хотите, чтоб мы вам пасху домой принесли?
Брат, накинув кожух, выходит на порог.
– Нет, мама, пасху приносить не надо. Мы с Линой не будем причащаться.
Мама не возьмет в толк, что такое он говорит.
– Как это не будете?
– Так, не будем.
– Это что еще за разговоры?
– Мы стали адвентистами.
– С каких пор?
– Да давно уже…
Мама опускает голову.
Мы идем в церковь. Отец шутит:
– Вот не знал, что у меня в доме язычники завелись.
Новость оставила его равнодушным…
Поп Бульбук по-прежнему не разговаривает с нами. Любить он нас не любит, однако как-то предложил отцу мировую. Случилось это четыре года назад.
Мой брат Георге только-только закончил семинарию. Поп стакнулся с Димозелом, почтмейстером, и тот отбил Георге телеграмму: «Приезжай. Отец при смерти». И подписался за маму. Телеграмма ушла, Георге получил ее через час после того, как сдал последний экзамен. Заняв денег у приятелей, купил билет на поезд. И разбудил нас среди ночи стуком в ворота…
Отец,
Георге красив и высок ростом. На нем черный костюм с белой выпушкой на брюках. Сорвав с головы шапку, он шмякнул ею об пол. И ну орать во все горло:
– Что значит это издевательство?
Никто из наших ровно ничего не понимал.
– Да кто же это над тобой издевается?
Тогда Георге выхватил из кармана телеграмму и прочел: «Приезжай. Отец при смерти».
Отец расхохотался:
– Никто не посылал тебе никакой телеграммы, да и я, как видишь, жив-здоров. Наверно, это проделки твоего двоюродного брата Никулае и попа Бульбука. Я видел, как они сговаривались в корчме у Тома Окы.
У попа дочь Думитра, девица на выданье, и он непременно хотел женить на ней моего брата.
Георге немного поостыл, и стали они с отцом держать совет.
– Раз уж я здесь, пойдем завтра к попу – потолкуем о женитьбе.
Мы потеснились и освободили брату местечко на постели, с самого краю у стены.
Велико было мое удивление, когда утром я увидел, как Георге чистит зубы узенькой щеточкой, выдавливая на нее из круглой трубочки что-то вроде розового теста.
Семинарист оделся, почистился и пошел вместе с отцом к двоюродному брату Димозелу Никулае…
Поговорив с Никулае, они все вместе направились к попу.
Пришли как раз к обеду. А вернулись домой уже к вечеру. Георге, рассказывая, хохотал до изнеможения.
– Поп у вас просто прелесть. Принял нас словно закадычных друзей. Попадья стол накрыла. Принесла цуйки. Мы выпили. Она угощает нас куриным супом. А потом еще жаркое и вино приносит. Съели мы жаркое, запили вином. Думитра даже пирог испекла. А сама все возле стола вертится, щеки нарумянила, томность изображает.
Я на нее поглядываю и влюбленным прикидываюсь. К концу обода вышла она кофе сварить.
«Так значит, батюшка, – обращаюсь я к Томицэ Бульбуку, – вам угодно, чтоб я стал вашим зятем?»
«Угодно, дружок».
«То есть хотите Думитру за меня отдать?»
«Хочу, дружок Георгицэ, как не хотеть».
«А что еще даете, батюшка, к Думитре в придачу?»
«Ну как же, дружок, два погона земли даю».
«Слишком мало, отец Бульбук».
«А чего бы ты хотел, Георгицэ, дружок?»
«Да не так уж много, отец Бульбук».
«А к примеру, дружок?»
«А вот что – давай, батюшка, пятнадцать погонов».
«Да у меня, дружок, и всей-то земли погонов двадцать».
«Знаю, батюшка».
«А еще чего?»
«Да чего ж, батюшка, – поставь нам новый дом, дай волов, коров, а сверх того… свой приход в придачу».
«А сам-то я что делать буду, дружок?»
«А сам, батюшка, при мне останешься – помощником моим…»
«Да ты небось шутишь, Георгицэ?»
«Какие шутки, батюшка. До шуток ли мне?»
«Послушай, дружок, ты часом не хватил лишку?»