Босой
Шрифт:
Я протянул ему нож. Незнакомец был молод. Лет тридцати. Он осмотрел нож. Потрогал тупую сторону, провел пальцем по острию, поглядел на ручку.
– Замечательный нож. Режет как бритва. Ежели садануть им кого-нибудь…
– Сразу отдаст богу душу…
– Еще бы не отдать!
Он пошарил у себя за поясом и извлек узелок, в котором оказались завернуты серый кремень с острыми углами и пучок трутника.
– Ну-ка, испытаем, на что твой ножик годится.
Тупым краем ножа он ударил по кремню. Во все стороны золотыми пчелками посыпались искры.
– Знатный у тебя
– Да, вроде ничего…
Я вспомнил Дудуликэ и Тэнасе Фьер-Рэу, брата Киры. Этот нож был сделан в таборе под обрывом и был подарен мне.
«Возьми его себе, господин, может, когда и пригодится… И не забывай нас».
Забыть их! Как можно забыть Дудуликэ? А Тэнасе Фьер-Рэу? Это значило бы забыть Замбилу и ночи, проведенные на горе, в верхней усадьбе помещика со вставленным стеклянным глазом! Это значило бы забыть Киру, стремительную, как ласка, Киру-колдунью с миндалинами черных, словно маслины, глаз, Киру, которая столько раз ворожила мне на раковине то ли понарошку, то ли взаправду.
«Остерегайся косоглазых людей, Дарие».
«Хорошо…»
«И женщин с рыжими волосами».
«Ладно. Вот у тебя волосы как смоль…»
«И у Замбилы тоже как смоль…»
Меж нами протискивает морду таборская собака, Барин… Цыгане пинали ее ногами, швыряли в нее палками. Барин отбегал от шатров, визжа и скуля, смотря по тому, насколько было больно. Успокаивался. И опять шел к шатрам. Снова умильно вилял хвостом.
«И маленьких женщин-коротконожек тоже остерегайся, Дарие…»
«Хорошо. У тебя вон ноги длинные…»
«Да. И у Замбилы…»
Если бы я позабыл Дудуликэ и Тэнасе Фьер-Рэу, то, значит, забыл бы и Киру, и Замбилу. Забыл бы усадьбу. Арапники… Забыл бы, как пололи осот. Забыл бы собственную жизнь…
Полуголый человек, повстречавшийся мне в пустынном поле, ощупывает нож. Подымает на меня карие глаза и спрашивает:
– Далеко идешь?
– В Бухарест.
– Еще шагать да шагать.
– А что делать? Раз надо в Бухарест, значит, надо – и баста…
– И как же ты дойдешь? Ты что, так вот и отправился в дорогу один-одинешенек, толком не собравшись?
– Не собравшись…
– Пойдем со мной. Или спать тоже один ляжешь, прямо на обочине?
Дело было к вечеру. И я пошел за черным от загара человеком. В бурьян. Недалеко, в сотне-другой шагов от шоссе, в устье лощинки, укрылась крохотная тесная землянка. В глубине лощины поблескивало маленькое озерцо, поросшее камышом.
– Ну, жена, нашлось огниво.
Из землянки почти на четвереньках выбралась молодая смуглая женщина с голышом-младенцем на руках.
– Я уж думала, ты не вернешься, боялась, не случилось ли чего…
– За весь день никто по дороге не прошел, только болгарские солдаты на подводе проехали…
Мужчина развел костер, женщина поставила на огонь пузатый горшочек с подорожником, и он вскоре закипел.
Щавель варится быстро, крапива – та дольше, ее приходится мелко крошить и растирать ложкой.
– Уж извиняйте, ничем другим угостить не можем.
– Спасибо, щи очень хорошие. Дома у нас тоже такие варили… С весны до поздней осени все щи да щи. У нас
– У нас тут нет ни мирабели, ни лимонной кислоты… Для кислоты я щавеля положила…
– Щавель для этого тоже хорош, тетушка. Вы часто подорожник варите?
– Куда уж чаще, – отвечает мужчина. – И на обед, и на ужин… Случается иногда зайца изловить, а то и перепелку. Их тут пропасть развелось. Только поймать трудно. На зайцев я устраиваю засады и забиваю палкой…
– А почему в село не переберетесь?
– Почему не переберемся? Мы ведь и жили в том селе, через которое ты прошел. Да от него ничего не осталось. А тут наш надел. Я вот вскопал небольшой клочок землицы, посеял пшенички, кукурузы чуток. Пшеница скоро уж созреет. На днях сожнем… Тогда и вареной пшеницы поедим. Тут мы и от людей надежно укрылись. А не то бы…
– А не то что?
– А не то схватили бы меня немцы и в тюрьму упрятали. Я ведь из лагеря бежал, в Венгрии в плену сидел.
– А на родину давно вернулся?
– Да около трех месяцев, и все ползком да тайком, как затравленный зверь.
– И сколько еще думаете здесь пробыть?
– До осени. Потом переправимся к родственникам жены, они недалеко от Бухареста живут, в Болинтине. Там больших пожаров не было.
– А в лагере так плохо было, что не вытерпел?
– Плохо ли в лагере, говоришь? Кто сам не попробует, тому не узнать, что это за штука. Я попал к венграм в руки за хребтом, в Фельдиоаре, откуда мы отступать начали. Пришлось потом топать пешком в самую глубь венгерских степей. Там нас загнали в какие-то ветхие бараки, обнесли колючей проволокой… Терпели мы голод. Страдали от болезней, от вшей… Терпеть да ждать хуже нет… Война она и есть война… Ежели бы мы венгров захватили, то и им от нас тоже солоно пришлось бы. В ту зиму больше половины пленных перемерло.
Я хлебал зеленые щи из глиняной миски, орудуя деревянной ложкой. Щи, горячие и сладковато-кислые на вкус, утоляли разом и голод и жажду.
– А ребеночек где родился?
– Здесь и родился, где еще! Слава богу, жена здорова, в грудях молоко не пропало. Не то помер бы… А как там в мире с войной-то с этой? Какие дела?
– Да какие дела… Она все тянется.
– Долго не протянется. Уже и в Венгрии голод да болезни начались. А в Германии, говорят, и того хуже.
– Ну, немцы от нас зерно да скот все еще везут и везут. Пароходы с баржами по Дунаю то и знай в немецкую землю уплывают.
– Уплывать-то, может, и уплывают, разговору нет, да ведь у немцев страна большая, парень, и народ везде, как есть везде, оголодал, да и на фронте солдат немало… Послушай, а свой нож ты мне не оставишь?
– С удовольствием. Долг платежом красен.
– Как знать, может, он не только огонь высекать пригодится.
– Зайцев потрошить, например…
– Почему обязательно зайцев? Для зайцев у меня обломок косы есть…
Мужчина коротко рассмеялся. Я не стал приставать с расспросами.
– Что ж, пора и спать укладываться…