Бой за рингом
Шрифт:
Как я понял по столь быстрому согласию на встречу, ты действительно помнишь старое... Спасибо. Как живешь-можешь в Москве?
– Белка в колесе, - охотно пожаловался он.
– Слуга всех господ, да-да. Ведь у меня студенческий спорт - от Сахалина до Риги, прибавь еще выход в мир, сам знаешь, наши соревнования с каждым годом приобретают все больший размах и авторитет. Вот, кстати, Универсиада в Кобе представительство, считай, не слабее Олимпиады в Лос-Анджелесе. Американцы, так те просто все пороги обили - интересовались, поедем ли мы в Кобе. Вишь, как наш бойкот их Игр обеспокоил,
– Что касается нашего отсутствия в Лос-Анджелесе, не лучший был выбран вариант.
– Как это понимать? Нет, тут ты мне не совет - зто было политическое решение. Этим мы хотели показать тем силам, что стояли за Рейганом накануне выборов, что мы никаких дел иметь с ним не желаем.
– Достигли же обратного эффекта - шовинизм вырос в Штатах до неимоверных размеров, и Рейган буквально разгромил остальных претендентов на Белый дом. И "блестящая" победа американцев на Олимпиаде - тоже сослужила неплохую службу в этом. Нет, ты меня прости, но Олимпийские игры были задуманы как средство объединения народов и без того разъединенных границами, языками, политическими системами, военными блоками и т.д., а уж не как способ усиления конфронтации!
– Ну, Олег Иванович, вы ведь против официальной линии идете, - мягко, но очень-очень холодно произнес он.
– Ну да не на партсобрании... Ведь ты не за тем пришел, чтоб обсуждать дела минувших дней. Кстати, ты в Кобе будешь?
– Собираюсь.
– Лады, увидишь нашу Универсиаду - стоящее зрелище, я тебе скажу. Слушаю тебя. Самым внимательным образом.
– Николай, ты в курсе дел Добротвора. Ему нужно помочь.
– Добротвору? А какое отношение мы к нему или он к нам имеет?
– Виктор Добротвор вырос в обществе, работал на него - на его славу и авторитет...
– Сраму до сих пор не можем обобраться!
– Он явно был раздражен, но пока сдерживал себя.
– Пусть скажет спасибо, что в тюрьму не угодил.
– Не спеши. Я не пытаюсь оправдать его поступок никоим образом. Но ведь нужно протянуть человеку руку, чтоб он окончательно не свернул на дурную дорожку... У него сынишка во второй класс пошел, живет с ним, потому что жена ушла еще два года назад...
– Видишь, жена раньше других раскусила его! А ты защищаешь...
– Да не защищаю - жить-то ему нужно, а из университета, где он работал почасовиком на кафедре физкультуры, его уволили.
– Правильно поступили. Таким ли типам доверять воспитание молодежи? На каком примере? На предательстве интересов страны?
– Не перегибай, Николай, не нужно. Тем более в его истории есть еще неясные мотивы...
– После этих моих слов он совсем озверел и едва скрывал свое настроение.
– Неясные, для кого неясные?
– Для меня!
– Извините, Олег Иванович, а вы, собственно, какое имеете отношение к Добротвору? Кажись, юридический не кончали, и мне странно видеть вас, известного спортсмена, уважаемого публициста, в роли адвоката... преступника. П-Р-Е-С-Т-У-П-Н-И-К-А!
– Вы ведь юрист, конечно же, знаете, что называть человека преступником без приговора суда нельзя?
– Я попытался сбить накал страстей - не затем, вовсе
– Для меня, для всех честных советских людей он - преступник, и иной оценки быть не может, и закончим эту бесплодную дискуссию.
– Согласен, закончим. Но я прошу помочь Добротвору с работой. Ему нужно жить, кормить и одевать, воспитывать, в конце концов, сына. А никто не хочет палец о палец ударить, чтоб дать человеку подняться. Ну, оступился, не убивать же его!
– Общество, наше спортивное общество, никакого отношения к Добротвору не имеет. Мы не знаем такого спортсмена.
– Голосу его мог позавидовать прокурор.
– Вон за твоей спиной кубок, да-да, тот, с серебряной розой на овале! Он завоеван Виктором Добротвором на первенстве Европы. И прославлял он не одного себя - весь наш спорт. Почему же так легко сбрасываем человека со счетов, вычеркиваем из жизни? Разве не такие, как Виктор Добротвор, своими успехами, своим трудом - тяжким, нередко опасным для здоровья - не работали на нас всех, на тебя, Миколя? В конце-концов, он твою зарплату тоже отрабатывал. Не по-нашему, не по-советски поступаете: вышел спортсмен в тираж - и скатертью дорога. А как мы молодежь будем звать в спорт, чем привлекать? Выжали и выбросили?
– Я еще раз повторяю, Олег Иванович, не по адресу обратились...
– Его не пробьешь, как это я не догадался сразу, едва вступив в кабинет и увидев то неуловимое, что выдает, выделяет среди других людей начальников, уверовавших, что кресло обеспечивает им беспрекословное право распоряжаться судьбами людей...
– Жаль. Жаль потраченного времени.
– Я вышел не попрощавшись.
И вот теперь мы летим в одном самолете, сидим рядом, и он ни словом, ни взглядом не напомнил о том полугодовой давности разговоре. А я его не мог забыть - и все тут. Как не мог забыть ничего, малейшей детали добротворовской истории, в которую был втянут волей случая, а теперь уже не мог представить себе отступления, в какой бы благоприятной форме оно не состоялось...
2
Тогда, поздним декабрьским вечером 1984 года, я позвонил Виктору Добротвору буквально через пять минут после того, как переступил порог дома.
Никто долго не брал трубку, и я уже подумал, что Виктор ушел, когда раздался знакомый низкий, чуть хрипловатый баритон. Но как он изменился! Мне почудилось, что я разговариваю со смертельно больным человеком, подводящим итог жизни. У меня спазм сдавил горло, и я не сразу смог ответить на вопрос Добротвора:
– Что нужно?
– Здравствуй, Витя, это Олег Романько. Я только что из Монреаля, хотел бы с тобой встретиться.
– Зачем?.
– Нужно поговорить с тобой.
– У меня нет свободного времени.
– Виктор, да ведь это я, Олег!
– Cлышу, не глухой.
– Я еще раз повторяю: мне крайне нужно с тобой встретиться. Кое о чем спросить.
– Возьмите газету, там есть ответы на все ваши вопросы, - прохрипел Добротвор и повесил трубку.
– С кем это ты?
– спросила Наташка, увидев мое вконец обескураженное лицо.
– Что с тобой, Олег?
– Я разговаривал с Виктором Добротвором.