Боярин

Галкин Роман

Мужики подтаскивают сундук к столу, ставят на пол и открывают. Подошедший Федор смахивает со стола деревянную посуду. Миски и ложки с глухим стуком разлетаются по полу. Из-за печи тут же выскакивает девка и начинает их собирать. Взамен мужики выставляют из сундука металлические — похоже, серебряные — блюда, чашки и кубки. Однако серьезно подготовились ребята. Теперь я понимаю, почему их называют реконструкторами. Да чтобы вот так все до мелочей… Да это ж просто маньяками этого дела нужно быть. А чтобы вместе такую толпу маньяков-реконструкторов собрать…

Услышав

журчание, оборачиваюсь. В той половине, где находится печь, один из мужиков придерживает установленный на лавке бочонок. Из отверстия в стенке бочонка льется в подставленный горбатым серебряный кувшин янтарная жидкость. Надо полагать — не компот.

— Как же оно не замерзло? — высказываю вслух посетившую меня мысль.

— Что не замерзло? — переспрашивает Федор, усаживаясь напротив и тоже с интересом меня рассматривая.

— Вино, — поясняю свою мысль. — Если вы везли его с собой в санях, то оно должно было замерзнуть. На морозе даже водка густой становится, а это льется, будто в тепле находилось. Или у вас сани с подогревом есть?

— Сани с подогревом? — переспросил теперь уже сидевший рядом Петр Александрович и захохотал. Остальные поддержали его. Отсмеявшись, он хлопнул меня по плечу, одобрительно сказав: — Экий ты веселый. Вино здесь, в яме, нас дожидалось.

— В какой яме? — не понял я, чем вызвал новый взрыв хохота.

Решив, что имелся в виду погреб или подвал, больше не стал переспрашивать.

Тем временем мужики в синих шинелях, которых я про себя окрестил солдатами и, как оказалось, не ошибся, удалились за печь с несколькими большими блюдами. Через несколько минут появились оттуда в компании девки и тетки, которая перед этим вернулась с ведром, наполненным квашеной капустой. Все четверо несли в руках уже нагруженные снедью блюда.

Ого! Да тут похоже пир намечается. Нет, я щас точно зауважаю этих ролевиков. У меня просто глаза разбегаются, и слюна декалитрами выделяется, еле успеваю сглатывать. На стол ставят поросеночка, покрытого румяной поджаристой корочкой — я такого только в кино видел. Следом блюдо с горкой таких же румяно-поджаристых птичьих тушек. Когда Федор с хрустом разломил одну сочную тушку, я чуть не захлебнулся, пришлось несколько раз судорожно сглотнуть. Прямо передо мной тетка поставила блюдо с горой жареных рыбин, каждая величиной с хорошую сковородку.

— Лещ, — заявляю тоном знатока и по примеру одного из сидящих напротив мужиков, стягиваю обжигающую пальцы рыбину прямо на стол перед собой.

— Боже упаси, — восклицает тетка. — Нешто мы вам леща бы подали? Карась это.

— Фигасе, карасик! — искренне восхищаюсь я, отправляя в рот зажаристую рыбью шкурку. — Мутант какой-то.

— Карась это, ей богу, карась, — испуганно лопочет тетка, прижав руки к груди.

— Ладно, иди, старая, — включаюсь я в игру и отпускаю ее царственным жестом. Однако добавляю вдогонку: — Но ежели рыба окажется радиоактивной, пеняй на себя.

Оглянувшись, та шустро скрывается за печкой.

Снова ощущаю

на себе заинтересованные взгляды. Под хруст перемалываемой крепкими челюстями снеди, все собравшиеся продолжают пялиться на меня. Но вопросов никто не задает, ибо свято блюдется правило — когда я ем, то глух и нем.

Пока расправляюсь с карасем-мутантом, заедая его квашеной капусткой и запивая вином из поставленного передо мной кубка — надо сказать, весьма неплохим вином — на столе появляется большой горшок с пшенной кашей. Фигасе, меню — каша с вином. Вспоминается одна из моих бывших, которая пыталась меня научить какое вино к какому блюду нужно подавать. Интересно, что бы она к пшенке посоветовала?

Сотрапезники начинают черпать кашу серебряными ложками, дуют на нее и аккуратно одними зубами, чтобы не обжечь губы, соскребают с ложек в рот.

— Эй, гарсон! — щелкаю пальцами в сторону печи. — А ну, подайте мне деревянную ложку!

— Нешто серебром княжеским брезгуешь? — удивленно спрашивает звездоносец, выпустив изо рта поросячью ножку.

— На кой мне этим серебром губы жечь? Деревянной лучше.

Петр Александрович, прищурив глаза, несколько секунд смотрит на меня задумчиво.

— И то верно, — наконец говорит он и тоже требует в сторону печи: — А ну и мне деревянную ложку!

— И мне! — Федор отбрасывает серебряный прибор.

— Всем деревянные! — орет Петр Александрович.

— Но только ложки деревянные, — типа, шучу я. — А капусту зеленую!

— Почему зеленую? — с серьезным видом интересуется Федор.

— Какую капусту? — тоже не понимает Петр.

— Ну, типа, баксы, — поясняю, но, глядя на выражения лиц собеседников, понимаю, что лучше перевести разговор на что-нибудь другое.

Пока соображаю, на что бы перевести разговор, зачерпываю ложкой кашу и отправляю в рот. И тут же открываю рот во всю ширь и вылупляю глаза — каша-то действительно горячая.

— На, запей, — хохочет Петр, подавая мне кубок.

Поспешно тушу пожар во рту и вытираю рукавом выступившие слезы.

Вино хоть и кажется слабым, но я чувствую, что пьянею. Меня начинает угнетать это молчаливое застолье. Хочется общения.

— Здорово вы тут все устроили! — искренне говорю, обводя вокруг взглядом. — А меня в свою компанию примете?

Да что ж этот долговязый все хохочет-то?

— А ты кто таков будешь? — спрашивает один из бородачей, что сидят напротив.

— Дык, я этот, Дмитрий Станиславович Дедиков, старший заместитель младшего научного сотрудника отдела по контактам с негуманоидными расами Института имени Саурона, — и притворно удивляюсь: — Нешто не слыхали?

— Не слыхал я, — отвечает бородач.

— И я не слыхал, — поддерживает его второй.

— Так давай знакомиться. Заодно и выпьем за знакомство. А то негоже хорошее вино молча потреблять. Правильно я говорю, Петр Александрыч? — ищу поддержки у соседа, одновременно хватая кувшин. Сосуд оказывается пустым, потому ору в сторону печи: — Гарсон, еще вина!