Бойцовые псы

Волошин Сергей Александрович

— Ох, что-то мне поразвратничать хочется…

Альча бы сразу понял, что к чему, в чем смысл предлагаемой игры. Но этому не нужна была никакая игра, никакие ритуалы. Схватив за волосы, он швырнул её на постель, развернул резким движением и грубо, без малого намека на ласку, вошёл в неё сзади, словно не чувствуя, как всё её тело сопротивляется насилию…

«Э, нет, — думала она потом, — когда он, как положено натрудившемуся мужику, отключился, провалился в бездонный сон. — Сверхчеловек-то ты сверхчеловек, да меня, бабу, не обманешь: что-то с тобой, милый,

не так…» Нельзя сказать, что прямо так уж сильно оскорбило ее то, как он ее взял, — грубость и в жизни, и в койке она уже видела. То, что он из нее как бы делает нужную себе вещь — да мало ли баб живут так, и даже от этого счастливы? А вот то, что он, занимаясь с ней любовью, то ли трахал не её, а кого-то другого, то ли мстил этим кому-то — этого она не заметить не могла, даже если б захотела. И простить не могла. Что другое — может быть, а это — нет. Да и с какой стати вообще прощать таким вот — которым кажется, что весь мир должен к их ногам валиться?

Глава 12

Лёха мучительно кривился, мотал головой, выслушивая Седова по телефону.

— Альча… ну бывает… сам знаешь… Ну хочешь, я тебе с процентами верну? Плохо он пошил тебе костюм, не спорю, я с него вычту. За моральный ущерб в том числе… Но только не забирай у меня заказ! У меня ведь, как ты говоришь, реноме, в смысле репутация. Заказчики сразу отвернутся. Моя фирма веников не вяжет, сам знаешь, а это лучший мой закройщик… Ну, в последний раз!

Наконец Лёха крякнул и положил трубку. Посмотрел на сидевшего напротив Андрея. Потом на остальных братков.

— Ну вот что я вам скажу, друга мои… Чтоб такого унижения, даже в иносказательном виде, больше я не терпел, вы поняли меня?

Андрей молчал, не поднимая глаз. Леха сел за стол напротив него.

— Слушай, может, ты из-за марухи своей, а? Мстишь ему, что ли? — кивнул он в сторону телефона. — Только ему от этого ни холодно ни жарко, усёк? За свои бабки он себе хоть Сильвестра Сталлоне из Америки выпишет. И тот все в лучшем виде сделает…

Братки заулыбались, ожили… Андрей продолжал каменно молчать, глядя в пол.

— Ну всё. — Лёха посмотрел на часы. — Это для разрядки… У меня сейчас прием посетителей начнётся. Потом в префектуру ехать, вызывали зачем-то… Значит, так. — Его палец уперся в Волоху. — Сейчас всем в спортзал. И по полной программе. А я потом сам у вас зачёты приму. И бег на короткие, и подъём переворотом. А с тобой, — он погрозил Андрею пальцем, — ещё будет разговор!

— Не, в натуре, — осмелел Волоха, переглянувшись с братвой. — Пришел, понимаешь, твой корешок, забрал у него девку, и будто так и надо! И еще заказ ему исполни.

— Ну… — согласно замычали братки, они же «торпеды».

— Разговоры! — Лёха постучал костяшками пальцев по столу. — Я что сказал? Только то, что клиентуру теряем из-за половой ориентации отдельных наших членов.

Андрей приподнял голову, удивленно посмотрев на Лёху:

— Я что, голубой?

— Нет пока, — сказал Леха. — Но ориентирован на одну маруху, что вредит общему делу. Пора

её забыть и вычеркнуть из собственного сердца, пока я добрый. Понял теперь? Всё, свободны, у меня там народ, слышите, толпится…

«Толпилась» на самом деле одна молодая женщина с заплаканными глазами, державшая за руку дочку лет шести, которая громко успокаивала мать:

— Мама, ну не плачь, тебе ведь сказала тетя Сима: дядя Лёша обязательно поможет.

— Заходи, — сказал Лёха. — Опять, Надежда, случилось чего-то? Муж вернулся?

Она робко вошла, села на стул, не поднимая глаз, помотала головой.

— Что, больше не приходил?

— Нет… Спасибо вам, Алексей Дмитриевич. По телефону только грозился. Как выпьет, сразу начинает звонить. А так не приходил пока.

— И не придёт. — Леха пренебрежительно махнул рукой, сунул девочке шоколадку в яркой обертке. — Проведём ещё разок профилактику, и папка тебя больше не побеспокоит. Тебя как звать, забыл уже?

— Маша… Вы только его сильно не бейте, — сказала она. — Он мне звонил, жаловался на вас.

— А он тебя бил? — спросил Лёха.

— Меня? Бил. Но вы все равно, сильно не надо, ладно?

— Вишь, жалеет папку своего… — вздохнул Лёха, многозначительно глядя на посетительницу. — А тут стараешься, стараешься, хоть бы кто пожалел… Ну что у тебя опять приключилось, Надежда? Горе ты мое…

— Сами знаете, Алексей Дмитриевич, занялась я уличной торговлей.

— Та-ак… — кивнул Леха. — Тряпки и обувь. Помню. Что, опять мои ребята лишнее с вас берут?

— Да ваши ребята что, мы уж привыкли… они хоть нас охраняют, работать дают. Милиция замучила — вот кто действительно совсем обнаглел… Всякие справки им, разрешения, то с зеленой полосой, то ещё с какой…

— Ты покороче можешь? У меня вас знаешь сколько? И всем помочь надо!

— А короче, я товар свой домой не вожу, сумки тяжелые, я их там оставляла у Гайдуллиных. Они рядом живут, я им по десять тысяч за хранение платила…

— У Гайдуллиных? Да они же пьяницы! Родную мать пропьют! Ну и что?

Надежда вздохнула, потом ее глаза наполнились слезами, она достала носовой платок из кармана, громко всхлипнула.

— Мам, не надо, — попросила Маша и повторила чьи-то слова: — Утерянного не вернёшь.

— Спёрли? — спросил Лёха, присвистнув.

— Ну! — сказала Маша. — Я ей говорила, говорила! Мамка, не оставляй у них! Говорила я тебе?

— У них там проходной двор, — сказала мать, не много успокоившись. — Кто только не приходит.

— Ну знаю, бомжи всякие, черножопые разные… — кивнул Лёха. — Я ихнему участковому сколько раз говорил. Прими меры, не доводи до греха… И что?

— У меня товару там было на пять миллионов, да больше не моего, а на реализацию, Наташка Ломакина из Турции привезла… Она скоро опять оттуда приедет, что я ей скажу?

— А милиция? — спросил Лёха, распаляясь. — Что вы все ко мне жаловаться заладили? А менты эти позорные на что? Им за это деньги платят! А нас по телевизору только в чёрном свете показывают! Я правильно говорю?