Божеполье
Шрифт:
Карандаш обламывался под пальцами, когда подчеркивал тех, кто комсомольского возраста. Ульяну не подчеркивал.
«Однако же изрядный я был сукин сын!» – добродушно усмехнулся про себя Павел Дмитриевич…
– Мы, никак, на подходе, – сказал Артем, взглянув на часы. Павел Дмитриевич не заметил, когда свернули с шоссе. Этот поворот с бывшего северного тракта он помнил, но просмотрел и огорчился. С него начинались уже совсем родные места.
– Родные места, – сказал он вслух. – Здесь был лес…
– При царе Горохе! – охотно откликнулся таксист.
– При
Дорога, похоже, была совсем недавно асфальтирована, без обычных выбоин и отломов по краям асфальтного пласта.
– Здесь росли рыжики…
– Рыжик-пыжик, где ты был? – многозначительно пропел таксист.
– А с приземлением у нас проблем не будет? – спросил Артем.
– С чем?
– Насчет жилья…
– У директора школы остановимся. У него семья на курорте… Наверное, уже земляника есть… На том берегу Рассохи ее уйма бывала. С погодой нам везет. В это время чаще дожди.
– Будут вам и дожди! – почему-то с радостью отозвался неутомимый таксист. – Еще как будут!
– Стой! – вдруг резко и громко скомандовал Павел Дмитриевич.
Водитель дернулся от окрика, взвизгнул тормозами, воткнулся в обочину.
– Что случилось? – спросил не то зло, не то испуганно, развернувшись к пассажирам.
– Нет… нет…
Павел Дмитриевич сам смутился своего тона.
– Сейчас объезд будет, я пройдусь пешком, а вы, где сосны начнутся, подождете меня…
– Какие сосны! – завопил таксист.
– Что? Тоже нет?
– Да тут на сто верст ни одной сосны…
– Ну, все равно, объезжайте и ждите.
– В карьер, что ли?
– Какой карьер?
– Какой! Торфяной, какой еще!
– Глубокий?
Павел Дмитриевич был ошарашен сообщением.
– Да нет, но шибко по нему не погуляешь. Грязь, поди, по это самое будет…
– Все равно… – угрюмо и упрямо настаивал Павел Дмитриевич. – Нужно мне.
Артем взглядом попросился сопровождать.
– Нет, посидите здесь, я не надолго… если карьер, не пойду, конечно… посмотрю… надо…
Не говоря больше ни слова, вылез, весьма резко хлопнул дверцей и, перешагнув через неглубокую канавку на обочине, решительно направился к зарослям кустарника, скрывающим невысокий пологий холм вправо от дороги.
Казалось, был готов ко всему, даже к тому, что не найдет саму деревню на старом месте, ни одного знакомого дома… но чтобы прекратило свое существование на земле это место, самое главное место на земле его прошлого, – такое– даже в голову не могло прийти. Если уж говорить о каком-то святом месте…
Святое? Павел Дмитриевич поразился, что в его сознании, оказывается, есть такое слово, определение, есть, наконец, такое отношение к месту и некоему событию, случившемуся на этом месте, – это и странно и возмутительно одновременно, и как еще понимать, если в сознании обнаружено слово «святое» в отношении к месту, где его убивали! Что за дикая трансформация памяти! Поразительно, какой психологический выверт вскормился с годами в его душе!
Но ведь с самого начала поездки жаждал, торопился попасть, оказаться именно здесь.
Конечно, тут не только когда-то прозвучал выстрел из-за стога сена, в этих же стожках, иногда даже средь бела дня,
Едва ли была Ульянка шибко красивой. Много было красивей. Да больно гордые… Ульянка же, считай, сама упала ему в руки. Деревенские девки, какую ни возьми, крепкие, жилистые, а Ульяна была какая-то мягкая, так бы и мял с вечера до утра! Но так, чтобы с вечера до утра, ни разу не было. Отец утром зашиб бы. Но все равно, знали люди про их свиданки. Натыкались на них и здесь, на Божеполье, и в кустах Рассохи, и не ходи тогда Пашка в комсомольских вожаках да с револьвером, помяли бы его Свешниковы. Но боялись. Зато мягкий Ульянкин зад твердел от отцовских вожжей.
Павел Дмитриевич не без труда преодолел заросли и оказался у небольшого холма, за которым начинался болотистый луг по прозвищу Божеполье. Здесь были лучшие сенокосные угодья, издавна поделенные между семьями и домами деревни. Передележ происходил каждой весной, но особых свар не случалось, хитро и умно было продумано мужиками пользование Божьим полем.
Луг был болотист, но без топкости. Лошадь, однако, могла подвернуть ногу. Уже давно от того места, где Павел Дмитриевич остановил машину, были проложены тропы напрямую к разным концам деревни. Ехавший верхом объездом не пользовался, а, на всякий случай сойдя с коня, пересекал Божеполье, намного сокращая путь. Дорога же была для подвод, а потом для машин.
Павел Дмитриевич никак не мог решиться сделать всего несколько шагов вперед, взобраться на холм перед лугом. Он ведь, этот луг, в его памяти, неизбалованной ностальгией, зафиксировался намертво, как некое достоверное свидетельство правоты его жизни, провозглашенное однажды выстрелом из-за стога сена, и все, связанное с этим фактом, не имело права исчезнуть, но обязано было существовать вечно или пока он сам или память о нем пребывает в этом мире.
Он тогда возвращался из уезда, в обычном месте свернул с дороги, спешился и тропинкой двинулся прперек Божеполья. Была середина лета, неделей раньше закончился первый прокос луга, и стожки-копны уже просушенного сена рядками уходили к холмам на той стороне луга, где была деревня. Расстегнув рубаху, он шел не торопясь. На длинном поводке за ним плелся конь, успевая пощипывать на ходу новую поросль благодатного поля.