Брат Томас
Шрифт:
Глава 24
После завершения строительства нового аббатства церковь старого не опустела. Дважды в день священник приходил сюда, чтобы отслужить мессу; половина сестер посещала первую службу, половина — вторую.
Брат Константин практически всегда появлялся в новом аббатстве и новой церкви и дважды появлялся, пусть и без колокольного перезвона, в школе. Он повесился в новой колокольне, и если его беспокойная душа поднимала шум, так исключительно там.
Помня о совете, который я дал сестре Анжеле, я не стал выходить под открытое
Даже на кухне колокола били громко, а уж в церкви, куда я вышел через ризницу, громкость их возросла раза в два. Сводчатые потолки буквально вибрировали. Звуки эти не напоминали ни торжественный перезвон на Рождество, ни радостный, раздающийся после венчания. Это были злобные удары медных языков, набегающие друг на друга.
В сером свете, который во время бурана с трудом проникал сквозь цветные витражи, я миновал ворота алтаря и поспешил по центральному проходу нефа, чуть скользя по каменному полу в носках.
Моя торопливость не означала, что мне не терпелось вновь увидеться с душой брата Константина. Удовольствие это было маленькое.
Поскольку он расшумелся в старом аббатстве, а не в колокольне, где покончил с собой, его появление здесь могло иметь какое-то отношение к опасности, которая нависла над детьми, находящимися в школе Святого Варфоломея. Пока я практически ничего не узнал о надвигающейся беде и надеялся, что брат Константин даст мне хоть какой-то намек.
В нартексе я включил свет, повернул направо и подошел к двери, которая вела на колокольню. Ее держали запертой на случай, если кто-то из самых подвижных детей ускользнет от монахинь и доберется сюда. А поднявшись на колокольню, ребенок мог или упасть со звонницы, или свалиться вниз по лестнице.
Поворачивая ключ в замке, я сказал себе, что роковое падение грозит мне точно так же, как и любому ребенку. Я не боюсь смерти (и воссоединения со Сторми, то ли на Небесах, то ли в неведомом мире, где, по ее словам, нам предстояла «служба»), но готов умереть лишь после того, как будет определена и нейтрализована угроза детям.
Если бы я потерпел неудачу и на этот раз, если бы одни спаслись, но другие умерли, как это произошло в торговом центре во время стрельбы, я бы больше не нашел места, где мог бы укрыться от мирской суеты. Где еще я мог рассчитывать на тишину и покой, как не в горном монастыре? И вы уже знаете, до какой степени не оправдались мои надежды.
Спиральная лестница колокольни не отапливалась. Резиновые коврики, которые лежали на каждой ступеньке, холодили подошвы, но, по крайней мере, носки с них не соскальзывали.
На лестнице звон колоколов просто оглушал, рвал барабанные перепонки, как раскаты грома. Поднимаясь, я скользил рукой по стене, и штукатурка гудела под ладонью.
К тому времени, когда я добрался до звонницы, зубы вибрировали, как тридцать два камертона. Волосы в носу стояли торчком и щекотались, уши болели. Я чувствовал, что удары языков о колокола отзываются в моих костях.
Наверное, такой грохот хорошо знали ценители хард-рока, приходящие на концерты: звук обрушивался
В звоннице властвовал мороз.
Я видел перед собой не поворотную балку с тремя колоколами, как в новом аббатстве. Здесь колокольня была шире, а звонница — просторнее, чем у здания, стоявшего выше по склону. В прежнее время монахи получали больше удовольствия от перезвона колоколов, поэтому их было пять, располагались они на двух уровнях, да и размеры впечатляли.
Ни веревок, ни рукояток не требовалось для того, чтобы раскачивать этих бронзовых бегемотов. Брат Константин перепрыгивал с одного на другой, как участник родео может перепрыгивать с одного брыкающегося быка на другого.
Его беспокойная душа, реализующая энергию раздражения и ярости, устроила оглушающий полтергейст. Существо нематериальное, сам он не мог сдвигать с места эти тяжелые колокола, но от него исходили энергетические волны, невидимые для обычных людей, которые не видели и самого монаха. А вот я и его, и эти волны видел.
Эти пульсации пробегали по звоннице, и под их воздействием бронзовые колокола раскачивались как бешеные. Их огромные языки беспорядочно колотились по стенкам, вызывая этот невероятный грохот.
Я не чувствовал эти энергетические волны, когда они прокатывались по мне. Полтергейст не может навредить живому человеку прикосновением или прямым энергетическим воздействием.
А вот если бы один из колоколов сорвался с балки и упал на меня, я бы превратился в кровавое месиво на полу.
Брат Константин при жизни был очень мягким и добрым человеком, поэтому не мог стать злобным после смерти. Если бы он случайно причинил мне вред, то впал бы в еще более глубокое в сравнении с нынешним отчаяние.
Но пусть он и испытывал угрызения совести, от меня все равно осталось бы мокрое место.
Мертвый монах перескакивал с одного колокола на другой, с нижнего уровня — на верхний и обратно. И хотя ничего демонического в нем не было, я полагал, что имею полное право назвать его слабоумным.
Любая задержавшаяся в этом мире душа иррациональна, потеряв путь в вертикальном порядке вещей. Полтергейст — проявление иррационализма и злобы.
Я осторожно продвигался по дорожке, которая окружала колокола. Они раскачивались по более широким дугам, чем обычно, вылетали в пространство над дорожкой, заставляли меня держаться ближе к ограждению. По периметру звонницы высились колонны, поддерживающие крышу. В ясный день между колоннами открывался вид на новое аббатство, поднимающиеся и спускающиеся склоны Сьерры, бескрайние леса.
Но буран скрыл от глаз и новое аббатство, и лес. Я видел только крыши и дворы старого аббатства, расположенные непосредственно под колокольней.
Ветер ревел с прежней силой, но в гуле колоколов я его услышать не мог. Зато его порывы швыряли в меня снежные заряды.
Я медленно шел по дорожке, и брат Константин знал о моем прибытии. Как гоблин в рясе, он прыгал с колокола на колокол, не сводя с меня выпученных глаз.
Они стали такими в момент смерти, когда затянувшаяся петля сломала шею и разорвала трахею.