Братец
Шрифт:
— Серженька, друг мой!..
— Вам угодно знать, зачем я приехал? Извольте. Сестер еще обирать приехал. Деньги мне нужны. Места даром не достанешь. Пусть мне Прасковья Андреевна отдаст свои пять тысяч: я через месяц буду иметь место, знаю как, знаю чрез кого…
— Неужели, Серженька?
— Как нельзя вернее. А вы тут затеяли этого подьячего венчать — очень нужно! Конечно, если она решила, что отдает Катерине эти деньги в приданое, мне остается сесть здесь да землю пахать… ну, или управителем к кому-нибудь попасть, мне, статскому советнику-то!..
— Так
— Да. Вы понимаете, что мне другого ресурса нет?
— Как же ты говорил, что тебя отставка не беспокоит, что все это вздор, что ты надеешься получить… Я как-то этого в толк не возьму! Ты меня совершенно успокоил, и вдруг — нет другого ресурса… Ведь у тебя дом полный в Петербурге?..
— Что ж мне, распродавать мои вещи? Благодарю вас, маменька, утешили! Ведь мне жить где-нибудь надобно, — не с вами же мне жить! Кому я стану распродавать? что это будет такое? срам. Мне надо приехать в мой дом… Да не мой он еще, а наемный, надо приехать и тотчас занять другое место, другую службу, не заботясь, что я потерял. Вот как люди живут! А то, что ж, мне себя совсем скомпрометировать, пожитки продавать! Что выдумали!.. Э, с женщинами беда! хоть не говори, не начинай…
— Она ведь не даст тебе денег, Серженька…
— Ну, мне в петлю… Покойной ночи.
Он схватил свечку и ушел.
Любовь Сергеевна в потемках добралась до своей спальни.
V
Прасковью Андреевну разбудили чем свет и позвали к маменьке. Сергей Андреевич, может быть, и проснулся, но его ставни никогда не запирались, а занавески окон никогда не поднимались, и потому нельзя было сказать наверное, знает ли он об этом разговоре.
Прасковья Андреевна нисколько не удивилась, что Любовь Сергеевна встретила ее особенно холодно.
— Что вам угодно, маменька?
Любовь Сергеевна притворила двери.
— Если б не крайность, я бы с тобой не заговорила, я бы не только тебя не позвала, сама бы, зажмуря глаза, бежала бог знает куда, — так мне от вас горько, так вы мне все сердце пронзаете…
— Все? кто ж, маменька? и братец?
— Не трогайте вы его, не возмущайте меня! Что вам сделал этот несчастный человек, что вы его ненавидите, что вы рады его всячески уколоть или оскорбить? Вы его ценить не умеете. Чем он виноват перед вами, прошу сказать?
— Оставимте его, маменька, — отвечала Прасковья Андреевна. — От всего, что я вчера сказала, я не отрекаюсь ни от единого слова; я могла бы и больше сказать, да… да говорить не хочется.
— Тебе со мной говорить не хочется?
— Я не хочу говорить о братце, — возразила Прасковья Андреевна очень твердо и принужденно тихо.
— Это почему же?
— Маменька, вы сами знаете…
— Да расскажите вы мне, что это на вас нашло? Что это вам вздумалось вдруг кричать, считаться?..
— Кому же "вам"? Сестра Вера, кажется, уж век свой молчит, умрет молча когда-нибудь со страху,
— А девчонка ваша балованная хороша! вешается на шею всякому приказному…
— Позвольте! — перебила, вспыхнув, Прасковья Андреевна. — Вы сами ее благословили с Александром Васильевичем, вы не свое говорите: вы братцевы слова повторяете. Довольно он нас и делом и словом обижал, меня и Веру, бедную. Катю я обижать не позволю. Тут уж не одна обида: тут о всей жизни дело идет…
— Что вы все жизнь вашу мешаете? кто тут о вашей жизни говорит?
— Да о ней никогда и никто ничего не говорил! — вскричала Прасковья Андреевна, странно рассмеявшись. — Что о ней и говорить! Мне вот, на последних днях, стало жаль девочки, так и свое все припомнилось… Господи боже мой!
Она закрыла руками глаза, ей хотелось заплакать, но слез уж не было; только глаза ее покраснели и засветились, а завялое лицо от сильного внутреннего чувства, которое его оживило, на минуту показалось прекрасным, будто молодое.
— Что говорить!.. — повторила она. — Ради Христа, маменька, душа моя, не делайте нам этого горя, не берите на себя дурного дела, не расстроивайте свадьбы Кати. Не слушайте братца. Они не бедны будут… да, право, надоело уж оно, это богатство, все о нем толкуют!.. Настоящее надо смотреть: по душе ли нам жизнь наша будет — вот что главное…
— Матушка, сколько раз ты замужем была, что так рассуждаешь? — прервала Любовь Сергеевна с ироническим смехом, мастерским подражанием смеху Сергея Андреевича.
Прасковья Андреевна посмотрела на нее пристально.
— Вы лучше скажите прямо, маменька, — начала она через минуту своим резким, обыкновенным тоном, — что вы вчера — на чем положили с братцем о свадьбе Кати.
— Ах, матушка, что ты меня допрашиваешь? что я тебе досталась?
— Мне надо это знать.
— Зачем это?
— Надо. Распорядиться надо.
— Я и без вас сумею порог показать вашему подьячему!
— Стало быть, это решено — и говорить нечего? — сказала Прасковья Андреевна. — Зачем вы приказали позвать меня, маменька?
Любовь Сергеевна слегка смутилась пред этим холодным тоном и внезапной переменой разговора. Она помолчала, глядя на дочь, которая стояла, дожидаясь объяснения или, вернее, первой возможности уйти.
— Присядь на минуту, — сказала Любовь Сергеевна очень смягченным тоном.
Прасковья Андреевна повиновалась. Любовь Сергеевна еще долго молчала.
— Ты вчера обрадовалась, что брат лишился места… — начала она наконец, — ты, стало быть, в самом деле не считаешь этого за несчастье?
— Я не радовалась и не печалилась: это для него несчастье, а не для кого другого.
— Ну, а для нас несчастье?
— Для вас, маменька, может быть.
— А вам все равно?
Прасковья Андреевна молчала.
— Ну, а для меня, для матери, как ты думаешь, каково это, — а? как ты думаешь? Я с третьего дня, как он мне сказал это, мой голубчик, глаз не осушала, ночей не сплю… видела ли ты, чтоб я кусок съела?