Братья крови

Русанов Владислав Адольфович

Агнесса улыбнулась, словно поощряя птенцов к воспеванию ее красоты, пускай и словами других поэтов. Я с трудом понимал итальянский, угадывая лишь слова, сходные с латынью, но и той малости мне хватило, чтобы дружеские чувства, которые я доселе испытывал по отношению к Чеславу, сменились омерзением. Будто в ладони вместо жаворонка оказалась пупырчатая осклизлая жаба.

Войцек, бывший до инициации рыцарем из бедного рода в Голополье, что в Померании, подхватил почин студента:

– Позволю себе напомнить вам, прекрасная панна, и всему благородному собранию слова великого Данте:

Столь благородна, столь скромна бывает Мадонна,

отвечая на поклон, Что близ нее язык молчит, смущен, И око к ней подняться не дерзает. Такой восторг очам она несет, Что, встретясь с ней, ты обретаешь радость, Которой непознавший не поймет, И словно бы от уст ее идет Любовный дух, лиющий в сердце сладость, Твердя душе: «Вздохни…»—и воздохнет. [41]

Во мне начала подниматься глухая ярость. Эти напыщенные болваны, эти хлыщи чуть ли не в открытую объяснялись в любви моей прекрасной панне, королеве моего сердца! Лишь для видимости прикрывались стихами каких-то итальяшек, а сами перли напропалую. Пальцы мои сами собой сжались в кулаки, когда незнакомый мне вампирчик – блондинистый и хрупкий, с кукольным личиком, не имеющим ничего общего с подлинной мужественностью, – пропищал, срываясь на фальцет и слегка заикаясь:

41

Данте Алигьери. Перевод И. Н. Голенищева-Кутузова.

Когда б на ветках языки росли, И дерево, как люди, говорило, И перья прорастали из земли, А в синем море пенились чернила — Поведать и они бы не могли, Как ты прекрасна: слов бы не хватило. Перед твоим рождением на свет Святые собрались держать совет. [42]

Ах, с каким удовольствием я разбил бы его трясущиеся от волнения губы, сломал нос, выбил зубы… Жаль, что на кровных братьях все заживает так быстро, что даже сравнение «как на собаке» не подходит! Я огляделся – вокруг толпились юные птенцы с бессмысленными взглядами и глупым выражением восторженных лиц. Что они могли знать об истинной любви? Щенки, готовые лизать туфельку предмету страсти…

42

Леонардо Джустиниан. Перевод Евг. Солоновича.

Снова вперед вылез Чеслав. Уж у него-то голос не дрожал. Чех усмехался мерзкой слащавой улыбкой, читая очередной вирш:

О высший дар, бесценная свобода, Я потерял тебя и лишь тогда, Прозрев, увидел, что любовь – беда, Что мне страдать все больше год от года. Для взгляда после твоего ухода Ничто рассудка трезвого узда: Глазам земная красота чужда, Как чуждо все, что создала природа. [43]

43

Франческо Петрарка. Перевод Евг. Солоновича.

Наверное,

я зарычал вслух, не замечая, как ногти впиваются в ладонь. Иначе чем объяснить, что все одновременно повернулись ко мне. Кто-то отпустил язвительное замечание. Но видел я лишь глаза Агнешки. И слышал лишь ее голос:

– А ты, юный рыцарь… Прости, забыла, как тебя зовут.

– Анджей Михал, ваше высочество.

– Это длинно. Скажи, Анджей, ты совсем не интересуешься стихами?

– Я вырос далеко от городов, ваше высочество. В детстве и отрочестве слушал лишь крестьянские песни. Но они слишком грубы и просторечны для вашего утонченного слуха. Это не Петрарка и не Вергилий.

– И тем не менее ты знаешь, кто такой Вергилий?

– Пан Мжислав учил меня. А до того я учился лишь держать в руках оружие.

– Разве ты не знаешь, юный Анджей, что достоинством рыцаря является не только воинская доблесть, но и умение поддержать разговор с дамой, не дать ей заскучать?

Я развел руками:

– Знать-то знаю, а вот… Ну непривычен я, пани, к благородному обществу.

Прислушивавшиеся к нашей беседе птенцы сдержанно захихикали.

– Да неужели ты не знаешь ни одного стиха?

– Почему? Знаю я… – проговорил я, запинаясь и проклиная себя за робость и растерянность.

– Так расскажи.

– Простые они. Для корчмы. Не для ушей благородной пани.

– А откуда ты знаешь, что я у себя на родине люблю слушать? Может, мне эти куртуазные изыски поперек горла? Может, мне хочется чего-нибудь простонародного? – Агнесса лучезарно улыбнулась, хитро прищурившись. Она словно в кошки-мышки со мной играла.

Я вздохнул, собираясь с силами.

– Что ж ты медлишь, рыцарь Анджей Михал?

– А он язык откусил, – весело осклабился Гавичек из Будейовиц, и я поклялся, что когда-нибудь убью его.

– Ничего я не откусил. Даже спеть могу! – Я так разозлился от смущения. Иначе ни за какие коврижки не согласился бы петь перед этой толпой.

– Да? – Принцесса снова улыбнулась. – Тогда спой нам. А я объявлю победителя, по примеру правителей прошлого, которые поощряли поэтические турниры не меньше, чем поединки рыцарей. Ну что же ты, рыцарь Анджей Михал? Мы ждем!

Под настойчивыми взглядами соперников я запел:

Ой, чей там конь стоит, Седая гривица. Полюбилась мне, Полюбилась мне Эта девица… [44]

Эти простые слова и незатейливую мелодию я помнил с раннего детства, когда к нам в маеток [45] забредали певцы с Волыни.

Закончил песню я уже в полном молчании. Неужели этим ротозеям могла понравиться безыскусная песня, да еще не на итальянском?

44

Украинская народная песня. Перевод В. Русанова.

45

Имение ( польск.).

Все объяснялось гораздо проще. В двух шагах от меня, задумчиво склонив голову к плечу, стоял пан Лешко, а рядом с ним – посланник киевского князя Амвросий и старый Мастер из Лодзя по имени Венцеслав, который, поговаривали, помнил еще, как Крак убивал дракона.

– Молодец, юноша, – одобрительно проговорил краковский князь. – А то завели манер все у итальяшек слизывать. И стихи, и панталоны дурацкие. А вот чтобы по-простому, по-нашему…

– Да, в наше время не так все было, – поддержал его Венцеслав. – От чистого сердца все.