Братья
Шрифт:
И даже не замечала, что в длинные дни и ночи ожиданий, когда она становилась молчаливой, мрачнел и Алексей Павлович. Он не смог бы определить своего отношения к Гертруде Иоганновне, любовь - не любовь, разве в этом дело? Он чувствовал себя как бы настроенным на одну с ней волну. Ее грусть передавалась ему, ее ожидание становилось его ожиданием. Удивительная женщина!
Аэродром был оборудован на лесной поляне, в месте трудно доступном для посторонних. Пришлось немало потрудиться, расширить поляну, спилить деревья, выкорчевать пни, разровнять землю. Пожалуй, нигде так не ощущалось единство
Возле самого аэродрома их остановил паренек во флотской тельняшке, поверх которой на плечи накинута пятнистая простыня - коричнево-зелено-желтая, чем выкрашена, не поймешь. Ремень автомата через шею, на немецкий манер.
– Стой! Дальше прохода нет!
– Я - командир бригады "дядя Вася".
– Значения не имеет, - строго сказал паренек.
– Прошу спешиться.
– Он сунул в рот согнутый указательный палец и свистнул четырежды.
– Много свистишь, - сердито произнес "дядя Вася".
– Сколько положено. Вышестоящее начальство - четыре звонка.
– А нижестоящее?
– полюбопытствовал "дядя Вася".
– Два.
– Почему не три?
– Три - командир корабля. То есть начальница аэродрома.
– Скажи!
– удивился "дядя Вася".
– И ты командира бригады дальше не пустишь?
– Так точно.
– В чужой монастырь со своим уставом не суются, - сказал Алексей Павлович и засмеялся.
Они спешились.
– Как фамилия?
– Старший матрос - партизан Федор Клюква.
– Старший матрос?
– удивился "дядя Вася".
– Так точно. Меня, товарищ командир бригады, со службы никто не списал. Считаю себя призванным, - ответил Клюква с достоинством.
– Ну, извини, если что не так, - кивнул "дядя Вася".
Из кустов появилась женщина в черной юбке, солдатской гимнастерке и кирзовых, изношенных сапогах. На плечах точно такая же рябая простыня завязана тесемками у шеи.
– Товарищ командир бригады, аэродром в полном порядке.
– Здравствуй, товарищ Колокольчикова. Как жизнь?
– "Дядя Вася" с видимым удовольствием пожал ее руку.
– Нормально.
– Вижу. Это что за нововведение?
– он потрогал простыню.
– Маскировка. Нет-нет - рама летает. Никакого резона нету себя обнаруживать.
– Колокольчикова с любопытством поглядывала на Гертруду Иоганновну. Больше года действует партизанский аэродром, и больше года она отсюда не отлучалась. И команда у нее надежная, никакой работы не боится. Днем и ночью наготове кучи сухого хвороста - поджечь только. Днем
– Ну, верно… - одобрил "дядя Вася" и весело прищурился на Клюкву.
– Слышь, старший матрос, какой же ты флотский чин дашь Колокольчиковой?
Клюква шутки не принял. Ответил серьезно:
– Вообще-то на флоте женщин не держат, а по характеру - не меньше как капитан-лейтенант, товарищ командир бригады.
– Слыхала, Колокольчикова?
– А мне что капитан, что лейтенант, - засмеялась Колокольчикова.
– Милости прошу к нашему шалашу.
– Она сделала широкий приглашающий жест рукой.
"Дядя Вася" и Гертруда Иоганновна двинулись вперед, ведя на поводу лошадей.
"Шалашом" оказалась добротная землянка. Место для нее выбрано так, что кроны деревьев прикрывали ее сверху. Неподалеку от землянки виднелась сложенная из камней печь, возле хлопотала немолодая женщина в черном глухом платье и черном головном платке. Из печки вился и рассеивался в листве тонкий светлый дымок.
– Летний камбуз, - сказала Колокольчикова.
– Что?
– не понял "дядя Вася".
– Камбуз, говорю. По-простому, кухня.
– Ну, заморочил тебе голову старший матрос Клюква.
– Кокой меня обзывает, - засмеялась женщина у печи.
– А я как есть куфарка.
"Дядя Вася" заглянул в землянку.
– Осторожно, у нас там трап в четыре ступени, - предупредила Колокольчикова.
"Дядя Вася" только головой покачал: ну Клюква!
Прибывших накормили отварной картошкой, заправленной салом, напоили чаем из каких-то одной "куфарке" ведомых трав. Чай был приятный, пах мятой.
Солнце накололось на верхушки деревьев, когда подкатили отставшие подводы. Их поставили возле самой поляны в кустах.
Кто-то тихонько стонал, кто-то скрипел зубами, сдерживая боль. Двое в беспамятстве. Врач переходила от одного к другому. Успокаивала.
– Потерпи, родной. Всего ничего осталось. Вот придет самолет, погрузитесь, а там - Москва. Там такие профессора, мертвых оживляют, а вы - живые, слава богу, еще вернетесь. Повоюете!
Когда зашло солнце, один из раненых умер, тихо, словно не хотел тревожить товарищей. Так же тихо его отнесли в сторонку.
Гертруда Иоганновна плакала. Она все время думала о Петре, который остался в лагере, о Павле, о котором нет известий, об Иване, который воюет. А может быть, вот так же его отнесли в сторонку и положили на землю?
Подошел Алексей Павлович, осторожно взял ее руку в свою. Рука у него была горячей, тревожной.
– Не надо, Гертруда Иоганновна, нельзя. Им горше, чем нам.
– Да… да… - Она шевельнула припухшими губами.
– Да… - утерла глаза.
В черном небе высыпали звезды.
– Еще луна выползет, - сердито сказала Колокольчикова и скомандовала: - По местам, хлопцы.
Три тени скользнули на поляну.
Глаза привыкли к темноте. Гертруда Иоганновна отчетливо видела стволы деревьев, дальний край поляны. Белые бинты раненых голубовато светились, как лесные гнилушки.