Братья
Шрифт:
– Мама не писала этих писем. Они напечатаны на вашей пишущей машинке. Их написали вы. И я прошу, нет, требую, чтобы мне объяснили… Что с мамой? Где письма от мамы?
– Голос Павла, звеневший, словно натянули связки, дрогнул.
– Может быть, мы поговорим об этом не за столом?
– произнес доктор тусклым голосом.
– Нет, сейчас!
– упрямо сказал Павел.
– Милый, у меня, кажется, разыгрывается мигрень.
– Фрау Анна-Мария стала подыматься со стула, чтобы уйти.
– Сидите, - приказал
И она села на место, растерянно глядя то на мужа, то на Пауля.
– Хорошо, - сказал Доппель тем же тусклым голосом.
– Эти письма действительно писал я. Раз уж обнаружился этот мой невольный обман, я скажу тебе правду, мой мальчик. У тебя нет больше мамы и нет брата. У тебя никого нет, кроме нас. Мы - твоя семья. Мы спасли тебя от гибели, от ужасной участи, которая постигла твою маму.
Павел чувствовал, как медленно и неудержимо пробирается в сердце щемящий холод и становится трудно дышать.
– Что с мамой?
– спросил он, с трудом ворочая язык.
– Она была прекрасной, благородной женщиной! Умной и работящей. Ты не знаешь, что ресторан в Гронске взорвали. Я не рассказывал тебе.
– И мама…
– Нет. Она осталась невредимой. И это было чудом. С новой энергией, так присущей ей, она взялась за наше общее дело. Она восстановила ресторан. Но партизаны ненавидели ее. Буквально охотились за ней. Они напали на нее и скорее всего убили.
Павел смотрел на доктора в упор:
– Убили?
– М-м-м… Точно нельзя утверждать. Трупы не найдены. Вообще ни одного трупа. Только сгоревшая машина. Но даже если они забрали ее в плен вместе с нашим офицером, что ждет ее? Она - немка. Она сидела в советской тюрьме. Она работала для офицеров рейха. Бедная Гертруда, какая трагическая судьба!
– И Петя был с ней?
– Да. И Петер. Я не хотел тревожить тебя, мой мальчик. Прости меня за то, что я не смог тебе сказать правду. У нас разрывалось сердце.
– Доппель смотрел на жену.
Фрау Анна-Мария печально кивнула.
– Это ужасно. Сначала потерять отца, потом мать и единственного брата, - тихо договорил Доппель.
Павел был оглушен… Он ничего не понимал. Желтый глаз яичницы смотрел из тарелки. Вокруг кусочки колбасы, словно сгустки крови… "Сначала потерять отца…" "Сначала потерять отца…" Мама… Мама сказала, расставаясь, что папа жив. Они подделали указ в газете. Доктор подделал. Павел в этом не сомневался.
– Значит, маму захватили партизаны?
– тихо спросил он.
– Увы, мой мальчик. Жестокость партизан известна всему миру. Мы очень скорбим вместе с тобой, мой мальчик. Но ты - настоящий немец. Ты переживешь горе. И пусть оно наполнит твою жизнь ненавистью и благородной целью. У тебя еще будет возможность отомстить!
Если это правда, что маму захватили партизаны, а не немцы, мама жива. Мама боролась. Мама не такая немка,
– Простите. Я уйду.
Павел поднялся и, ни на кого не глядя, пошел к двери.
– Пусть побудет один, - услышал он голос фрау Анны-Марии.
Мама не может быть мертвой… Мама не может быть мертвой…
Павел лежал ничком на кровати, зарывшись мокрым лицом в мокрую подушку. Он наплакался, он не удерживал слез. Он не оплакивал маму. "Мама не может быть мертвой", - повторял он себе. Мама всегда живая. Всегда. Он плакал потому, что сдали нервы и по подоконнику печально стучал дождь. Он вспоминал ярко освещенный манеж и маму, скачущую на Мальве. Мамины руки, мамину улыбку… Мама не может быть мертвой. "Гертруда Иоганновна Лужина. Мир праху твоему". Нет! Чушь! Мама у партизан. И ресторан взорвала она. Уж это-то без сомнения. А потом ушла к партизанам. Доппель врет.
Когда он выплакался, затих и получил возможность поразмыслить надо всем, что он сегодня узнал, родилась новая мысль: он свободен! Он жил в этой лживой семье и притворялся послушным немецким мальчиком, потому что так велела мама. Ради ее спокойствия, ради Петра. Теперь они у партизан. Он - свободен. Он не должен и не хочет оставаться здесь. Только в одном доктор прав: у него еще будет возможность отомстить!
Незадолго до обеда в дверь постучали.
Павел не ответил, все еще лежал, уткнувшись лицом в мокрую подушку. Вошла Матильда. Он догадался, потому что комната наполнилась приторным запахом духов. Скрипнул стул. Села. Что ей надо? Молчит. Откормленная дура.
– Пауль, я не знала. Я бы тебе сказала, честное слово.
Ишь, тихая какая!
– Пауль, не надо… Слышишь? Я тоже весь день проревела.
Он молчал.
– Лучше бы они фюрера убили, чем твою маму.
Вот дура! Павел резко повернулся на кровати.
– Мама жива. Мама не может умереть!
– Не кричи, пожалуйста, на меня. Я ж не знала…
– У вас все, все держится на обмане!
– зло сказал Павел.
Матильда смотрела на него жалостно.
– Ты теперь уйдешь от нас, - сказала она тихо.
– А я к тебе привыкла. Я тебя даже чуточку люблю.
Павел насторожился.
– С чего ты взяла, что я уйду?
– Уйдешь… - печально кивнула Матильда.
– Я тебя знаю. Ты настоящий мужчина. Ты - загадочный русский.
– А ты дура.
– Мы все дуры. Мы не умеем думать. Мы умеем только ждать и плакать. Мы ждали Вилли, а он не вернулся. Теперь уйдешь ты - и не вернешься.
– Что это на тебя накатило?
– Скучно жить, маркиз… Очень скучно… Все воюем, все ждем, все плачем. А зачем? Зачем, Пауль?
– Она подождала ответа, но не дождалась.
– Ты уйдешь в свою Россию?