Братья
Шрифт:
«Дискуссия о терроризме»—кричал газетный заголовок. В бундестаге, насколько он понял из напечатанных жирным шрифтом строк, правящая коалиция и оппозиционные партии осыпали друг друга упреками то за слишком мягкую, то за излишне острую реакцию на акты насилия. Канцлер Шмид заверял: «Государство не позволит шантажировать себя — во всяком случае, при нынешнем федеральном правительстве».
Йоханнес сосчитал сдачу, полученную от продавца. Монеты здесь были потяжелее, чем дома, в ГДР. Он еще никогда не бывал в Западной Германии. Министерство тяжелого машиностроения ГДР посылало его во многие страны: в Египте он был инициатором строительства промышленного предприятия, в Африке и Азии вел переговоры с правительствами развивающихся стран, и только государства Западной Европы—особенно ФРГ—оказались
Дорожную сумку он запер в автоматический камере хранения. Как часто проходил Йоханнес под этим шлагбаумом через пути, направляясь на кладбище. В юности ему казалось, что умершие никуда не исчезли. За них молились, о них часто говорили, они и после смерти продолжали оставаться в семье. Ребенком он считал, что они просто в отъезде.
На Хильдейсхаймерштрассе стояло новое панельное здание магазина «Гарцкауф» Через широкие двери входили и выходили люди с тележками для покупок. Рядом над бензоколонкой развевались рекламные транспаранты фирмы «Мультивэше» Далее расположилось предприятие «Р.Платео—надгробные памятники». Подростком он здесь часто останавливался в раздумье над словами бабушки, матери отца, которые она произнесла на смертном одре: «Не кладите на мою могилу тяжелый камень—мне трудно будет воскреснуть».
Деревья на кладбище напоминали огромные зонты, с которых капала вода. Йоханнес вдыхал аромат сырой земли, смешанный с запахом ряски, компоста и увядших букетов. Цветы с каштанов осыпались на плющ и грядки тюльпанов. Гробницу он нашел сразу же. Над голубовато-серыми чугунными воротами с ромбовидной решеткой была выбита надпись: «Последнее пристанище рода Ристенпартов». Вот здесь, в склепах, лежали их предки, начиная с 1824 года. Под одной из плит он нашел и могилу своих родителей — Георга и Каролины, погребенной на двадцать лет позднее мужа. Тогда, в тридцать пятом, к его дому в Потсдаме ночью подъехал на мотоцикле почтальон и вручил телеграмму, вызывавшую его в Гослар на похороны отца. Когда умерла мать, Йоханнес лишь через несколько месяцев получил от сестры Мариии фотографию и едва узнал в траурной процессии самых близких родственников. Теперь на стене, сбоку от капеллы, Йоханнес обнаружил мраморные доски в память о погибших кузенах: Рудольфе, павшем в бою под Кухочка-Волей в 1915-м, и Хансе, убитом во Фландрии в 1918-м.
Йоханнес посидел немного возле фонтана. Куда ни посмотришь, всюду надгробные плиты, валуны и скалы Гарца. Мертвые оставили еще много свободного места. Когда дождь перестал, запели птицы.
Йоханнес решил навести справки у кладбищенского управляющего, которого нашел в деревянном финском домике напротив входа; тот подвел его к плану кладбища, висевшему в рамке на стене, и, энергично жестикулируя, сообщил значительно больше сведений, чем требовалось Йоханнесу:
— Мавзолей находится под охраной как памятник старины. Раньше это было навечно, сейчас—только до двухтысячного года. Да и кого тогда заинтересует старые имена?
— Кто-нибудь заботится об усыпальнице?
— Иногда приходит какая-то дама открывает мавзолей. Проветривает, делает уборку. Надолго она задерживается, насколько мне известно. Во всяком случае, у нее есть собственный ключ.
— Я один из Ристенпартов, — сказал Йоханнес. — Но я приехал из ГДР, так что здесь считают посторонним.
—
Больше управляющему ничего было добавить. Видимо, он решил, что Йоханнес, как большинство старых людей интересуется погибшими на войне, и показал на план кладбища.
— Если вы пройдете вон туда, в глубину, то сначала увидите мемориал героев четырнадцатого — восемнадцатого годов, а потом тридцать девятого — сорок пятого.
— Героев?
— Ну да. Так говорится.
Йоханнес зашагал по дорожке. Кладбища всегда чем-то притягивали его. Он сравнивал их между собой, как храмы, которые ему довелось видеть. У каждого было свое лицо, но в целом все они—и храмы, и кладбища—были для него обителью непостижимого, так он их воспринимал. В загробную жизнь Йоханнес не верил — лишь в память живых. Он не хотел себя обманывать. Хотя Солдатские воззрения отошли в прошлое, в нем уцелела толика усвоенных с детства принципов, которые требовали пройти по жизни без иллюзий, а затем освободить дорогу другим. Он долгое время переоценивал роль дисциплины. Бывало, даже утверждал, что все можно свести к некой объективной сути — и людей, и вещи. Случалось, он смотрел на себя со стороны, как на чужого, и это его пугало. А может быть — по крайней мере Йоханнес на это надеялся, — в последние годы он немного переменился.
Йоханнес читал имена на могилах. Тучи расходились. Там, где сквозь кроны деревьев проглядывало солнце, от луж поднимался пар. Май повеял запахом земли, корней и сирени. В одной из могил по пояс в земле стоял могильщик и лопатой выбрасывал наверх глину с перегноем.
Продолжая свой путь, Йоханнес увидел двоих мужчин, которые чуть ли не по стойке «смирно» стояли перед каким-то надгробием. Он подошел ближе и прочитал надпись на камне:
ХАЙНЦ-ВИЛЬГЕЛЬМ ГУДЕРИАН
17 июня 1888 — 14 мая 1954 года
генерал-полковник в отставке
Во время войны он несколько раз встречал Гудериана. В его личности для Йоханнеса соединилось многое. Это был храбрец, каких мало, тактик, военачальник, упорный в обороне, один из тех, кто увлек за собой войска, пока шло наступление по всему фронту. И тут Йоханнес узнал обоих мужчин, стоявших рядом прямо и торжественно, будто они заступили в караул прошлого.
— Генрих, Юлиус! —воскликнул он.
Они повернулись.
— Йоханнес, как ты здесь очутился?
Три старых человека обнялись, неловко стукнувшись лбам, руки их скользнули по плащам.
— Вот решил и приехал, сказал Йоханнес.
Он разглядывал брата и кузена, ища перемен в их лицах и прикидывая, каким он сам кажется им после столь долгой разлуки. Вот стою, подумал он, будто перед своими дедами, только теперь и я — один из них.
Генрих и Юлиус по-военному повернулись кругом, словно предлагая ему следовать за ними. Шагали по гравийной дорожке медленно, держась подчеркнуто прямо, и ни один из них не опирался на трость. Три восьмидесятилетних старца, одинаково рослые и похожие друг на друга, шли на традиционный семейный сбор. Генрих с упреком сказал:
— Что ж ты не предупредил нас о своем приезде?
«ЧЕРНЫЙ ОРЕЛ»
— Йоханнес приехал!
Ристенпарты окружали его. Долго не утихал гомон приветствий и вопросов. Постепенно в толпе родственников он стал различать отдельные лица. Некоторое время они стояли вокруг с бокалами хереса, пока всех не позвали к столу.
Более пятидесяти человек, принадлежавших к четырем поколениям Ристенпартов, собрались в банкетном зале отеля «Черный орел». Столы были составлены покоем. Во главе уселись те, кто родился еще в прошлом веке. Йоханнесу досталось место на углу стола, рядом с Клер, девяностолетний родственницей, старшей в роде. По традиции Ристенпартов, женщина не могла открывать семейное торжество, к тому же Клер была глуховата и ничего толком не слышала из разговоров за столом, лишь чему-то про себя улыбалась. Поэтому первым слово взял Генрих. Ему было восемьдесять пять. Без очков, широколицый, с большими ушами, он сидел, пригнувшись к столу, и еще доедал суп, когда остальные уже давно глядели в опустевшие тарелки. Генрих ни с кем не разговаривал. Казалось, он мысленно повторяет предстоящую речь и поэтому никого не слушает.