Бражник
Шрифт:
– У нас что тут творится? – переадресовал я вопрос соседки, которая все еще дышала мне в спину своим бюстом.
– Фрустрация, хаос и полное беззаконие. Как всегда, – незамедлительно рапортовал мой добрый сосед.
И уставился на меня со скучающей вежливостью на грани презрения, как консультант в магазине.
Я прояснил ситуацию:
– Там соседка снизу пришла. Мы её топим.
И Лаврентий… он просто мне улыбнулся.
– Все мы тонем сами по себе. Когда тебя топят – это еще ничего.
Нет, Лаврентий не был катастрофой. Он был самым настоящим стихийным бедствием.
***
«В смерти
Иногда я пишу предсмертные записки. Это успокаивает.
Но я пока не хочу умирать. Для этого нет ни одной причины. Причины есть только для того, чтобы продолжать жить.
У меня еще целы руки и ноги. И того, и другого по две штуки. Полная заводская комплектация. Все, что под кожей, цело тоже – даже аппендицит не вырезали, ни одного хирургического шрама на всем теле.
Правда, я почти не использую свои руки и ноги. Аппендицит тоже. Но я еще могу сослужить человечеству службу всеми своими конечностями! Разве что аппендицит в пролете, но для чего-то же он все-таки нужен. Не знаю, для чего именно.
У меня впереди одна неопределенность, а позади – сплошь надежды на светлое будущее. В таком положении умирать как-то глупо.
У меня, в конце концов, пока не было девушки по имени Мария. У меня было много девушек, но Марии пока нет. А мне очень хочется, чтобы Мария была. Главное, когда я её все-таки найду, в первый же день не жениться от радости.
Мне нравится жалеть себя в предсмертных записках. Как будто кто-то посторонний ко мне подходит и по плечу хлопает.
После того, как соседка снизу потребовала компенсировать ей всю безрадостную жизнь учителя начальных классов, на меня напала вполне ожидаемая хандра. Хоть я даже не спросил у нее, действительно ли она работает учительницей начальных классов. Мне, по правде, даже не хотелось у нее это спрашивать.
Предчувствие денежных трат вообще отбивает у меня все желания. Я сразу начинаю видеть в каждой вещи усилие, на нее затраченное, и думаю: какой смысл? А ответов не нахожу.
Какой смысл, к примеру, строить дом, в котором так легко происходят течи. Сколько людей трудилось для того, чтобы между этажей учудить дуршлаг. Я много думал о перекрытиях. О том, что все стены полые изнутри, и кто знает, что там творится. Смерть, гниль и плесень.
Естественно, в таком состоянии духа я ничего не мог делать. Особенно не мог заплатить соседке снизу, потому что это самая бессмысленная и злодейская вещь из всех, на которые я только способен! Я точно знал, что от этого ни мне, ни ей легче не станет.
Мне не станет, потому что это унизительно и у меня денег нет. Ей – потому
Хотя о хлебе мне лучше не думать. Голод – неотъемлемая часть моей жизни. Если денег у тебя мало, ты все спускаешь на еду. На то, чтобы выжить. Но жрать все равно хочется постоянно. К тому же, хоть денег у меня хронически мало, на еду я спускаю далеко не все. Большая часть утекает в мой главный порок: в пластмассовую литровую бутылку с пенным.
Я не могу назвать себя алкоголиком, как и любой другой алкоголик, но пью я довольно часто. От обыкновенного алкоголика меня отличает только одно: так же часто я могу и не пить, просто обстоятельства заставляют искать убежище. Я выбрал не самый плохой вариант.
Конечно, все могло быть хуже. Возможно, если б моя жизнь сложилась похуже, я бы чувствовал себя лучше.
Найти для себя крайность и больше не мучиться в неопределенности! Не иметь ни малейшей возможности заработать денег и не страдать угрызениями совести из-за того, что ты их не зарабатываешь! Какое это счастье.
Вкусить наконец сладкий плод заслуженного презрения, моля злобный мир о жалости.
У меня давно появилась идея. Социальное исследование. Нарисовать две диаграммы: на одной изобразить распределение дохода людей с достатком, на другой – без него. Сперва может показаться, что это исследование бесполезно, но на деле это не так, ведь так мы узнаем, что нищие тратят на еду гораздо больше, чем богатые.
С помощью этих диаграмм можно многое рассказать об обществе. Например, если прибавить к ним статистику ожирения, то станет ясно, что всему виной нищие. Если тратишь все свои деньги на еду, не удивляйся! С ожирением, разумеется, надо бороться. Например, сказать бедным, чтоб меньше жрали – но толку от этого не будет, поэтому есть более действенный метод: повысить цены, чтоб на тот же бюджет они покупали меньше еды и, следовательно, худели.
Или, к примеру, можно рассказать о том, что бедные не стремятся к культуре. Они жрут, а не читают книжки! Конечно, они не пойдут в музей, ведь такая жирная задница даже не пролезет в двери.
Но я солгал. На самом деле исследование бесполезно. Ведь вы уже это знаете.
Все хотят изменить свою жизнь, но не все готовы начать делать хоть что-то.
В том числе и я.
Счета за коммунальные услуги на тот момент мы с Лаврентием не оплачивали уже год, а то и дольше. Приходилось, правда, периодически подкидывать пару копеек, чтобы не отключали свет. Свет нам не отключали, но почтовый ящик все равно ломился от неоплаченных счетов и длинных оповещений о том, какие мы сволочи, раз не платим за квартиру.
И с этим я абсолютно согласен: мы сволочи, причем последние.
Все мои друзья – прекрасные люди, только вот их у меня больше не осталось. Когда ты нищаешь, твой круг общения сужается с астрономической скоростью. Когда ты не отдаешь долги, тебя вообще мало кто соглашается терпеть.
Но даже к тем, кто готов тебя выносить, ты не ходишь, потому что совесть мучает. Ты уже выброшен за борт, не надо цепляться за весла.
Они все отдалились от меня постепенно, даже не прерывая дружбы. Это было очень бережное убийство. Я, вроде как, и сейчас могу к ним зайти – они просто сделали все возможное, чтобы мне не захотелось.