Бразилия
Шрифт:
Я процедил сквозь зубы ругательство.
— Напрасно вы так, — покачал головой куратор. — Некоторым достается много хуже. Согласитесь, лучше гм… потерять кусочек головного мозга от снайперской пули, чем, скажем, познакомиться со средневековой Инквизицией. Уверяю, вам уже повезло. Но посмотрим, может быть, вы и вовсе невероятный везунчик. Давайте тянуть жребий.
Борислав Евгеньевич ткнул карандашом в экран и картинки закружились, словно карусель, быстро слившись в единый пестрый круг.
Когда карусель прекратилась
— Н-да, — проговорил Борислав Евгеньевич, — Группа Дятлова. Самый худший из четырех вариантов.
Фигурки лыжников, бредущих в снежной круговерти, вселили в мою душу невнятную тревогу, но не более того.
— По крайней мере, надышитесь напоследок горным воздухом.
Я спокойно посмотрел в глаза куратора.
— Что? — он привстал, опершись руками на стол. — Послушайте, Островцев. Да знаете ли вы о группе Дятлова?
— Понятия не имею, — признался я. — Из четырех вариантов этого вашего … наказания я знаю только вариант с убийством Кеннеди.
Борислав Евгеньевич откинулся на спинку стула, лицо его приобрело сытое выражение, точно у кота, объевшегося сметаны.
— Так это же замечательно. Тем интереснее вам будет. И нам, разумеется.
Куратор улыбнулся мне. Глаза его сделались щелочками.
Борислав Евгеньевич хлопнул в ладоши и вскочил:
— Давайте же начнем основное действо.
Не-людь подвел меня к Машине Наказаний. Изнутри саркофаг выложен серебристыми чешуйками: рыба, вывернутая наизнанку.
— Прошу.
Борислав Евгеньевич взмахнул рукой, предлагая шагнуть прямо в саркофаг. Я затравлено огляделся.
— Но-но, — притворно-ласково проговорил куратор. — Уж не думаете ли вы попытаться удрать? Ничего глупее и помыслить нельзя.
Тяжелая рука легла на плечо. Не-людь подтолкнул меня к саркофагу.
Серебристые чешуйки впились в лицо, я повернулся, затравлено дыша.
Борислав Евгеньевич склонил голову набок и улыбнулся.
— Хорошей вам смерти, Островцев.
Створки саркофага захлопнулись. Я очутился в темноте.
Скоро темнота уступила место светящимся желтым точкам. Много, много светящихся точек. Мне на мгновение показалось, что я лечу в космическом пространстве, и звезды стоят передо мной. Но это были не звезды. Светящиеся точки находились в центре каждой чешуйки на поверхности саркофага.
Затем я услышал негромкое пение. Слов песни было не разобрать, но я был уверен, что это именно песня.
Светящиеся точки вдруг отделились от чешуек. От каждой точки к поверхности саркофага теперь тянулись световые нити: синеватые, яркие.
— Точка, точка, запятая, — пробормотал я, как завороженный наблюдая это маленькое представление.
Точки ринулись на меня, как пчелиный рой. Резкая боль, вспышка света, темнота и…
Щеки обожгло
Но что это у меня в руках? Две тонкие палки с резиновыми рукоятками и кожаными лямками. Лямки накинуты на запястья, руки (в невесть откуда взявшихся варежках) сжимают рукоятки.
— Юрка!
Получив толчок в спину, я не удержался и упал лицом в снег. Странно упал: ноги мои что-то держало. Я неловко обернулся: мешал накрученный на шею шарф. Девушка-лыжница. Из-под шапочки выбилась светлая прядь, лицо раскраснелось. Девушка досадливо прикусила нижнюю губу, глядя на меня, но вдруг улыбнулась, показав ямочки на щеках и ряд белых зубов.
— Юрка! Ты чего встал, как вкопанный?
Девушка поправила лямку рюкзака.
— Поднимайся.
Я не посмел ослушаться, кое-как поднялся, преодолевая тяжесть ноши. Что они напихали в рюкзак? Металлические ядра, вроде тех, которыми разгоняли демонстрацию в 2120-м?
Спереди окликнули. Мужской, грубоватый голос.
— Мы идем, — хрипловато отозвалась девушка.
Я никогда в жизни не ездил на лыжах. Какие могут быть лыжи в метро? В метро крысы, муты, рынок на Арбатской, на входе в который моя мать привлекала худыми телесами грязных подземельных «клиентов». Она делала это ради того, чтобы я не подох с голоду, до тех пор, пока однажды не подхватила болезнь, в считанные месяцы превратившую ее в развалину с изуродованным донельзя лицом. Когда она умерла, я побирался на Киевке, потом воровал. И так до Великого Выхода Народа и последующего воссоздания Стабильности.
Я ковылял, кое-как передвигая лыжи и переставляя лыжные палки, все еще не осознавая до конца, где очутился. Что-то должно приключиться со мной и с этими лыжниками, вот только что? Может, мне стоит развернуться, дождаться, пока девушка приблизится и ударить ее в лицо, вложив в удар всю силу своего нового тела (и тела, судя по всему, не самого слабого)? Если удар получится, она вырубится и ее товарищи, бредущие впереди, ничего не расслышат, не увидят в снежной кутерьме? Я скину рюкзак, и по протоптанной лыжне отправлюсь назад… Назад? Куда — назад?
Я вспомнил ямочки на щеках, ровные белые зубы идущей за мною лыжницы. Затем вдруг перед моим внутренним взором возникло лицо моей матери накануне гибели — прорванная гниющая щека, сквозь которую виднеются черные пни зубов. Я не просил ее открывать рот, чтобы накормить похлебкой, — засовывал ложку прямо в дыру.
Смогу ли я ударить эту смешливую лыжницу?
Поразмыслив мгновение, я решил, что не смогу. Нужно найти какой-то другой выход. Вот только, какой? Ах, если бы знать, если б только знать, что мне предначертано! Проклятая Машина Наказаний! Проклятый куратор Борислав Евгеньевич!