Бред Тьюринга
Шрифт:
Экран монитора гаснет на несколько секунд. Снова зажигается. Последнее время перепады напряжения случаются все чаще. Чертов "Глобалюкс". Сейчас объявят о перекрытии улиц, как будто от этого объявления везде зажжется свет. Чертова страна.
Он подходит к окну. А ведь поначалу ему понравилось жить здесь. Надо признать, ему импонировали власть и свободный доступ к вице-президенту, который тоже переехал в Рио-Фугитиво (в свое время Рамирес-Грэм сделал все возможное, чтобы не ехать в Ла-Пас: он не выносит высокогорный климат). Установили несколько новейших компьютеров, заключили контракты с толковыми молодыми людьми (самому старшему из новеньких. Сантане, всего сорок два года). Ветераны вроде Тьюринга были смещены. Теперь Рамирес-Грэм понимает, почему Альберт окружил себя лингвистами, а не специалистами по информатике: для расшифровки большинства сообщений ТП не нуждалась в большом штате специалистов. "Большой прогресс в области информационных технологий привел к тому, что системы расшифровки сообщений АНБ устарели, – изрек однажды один из экспертов АНБ. – Чтобы агентство снова стало приносить ощутимую пользу, необходимо прибегнуть к трем весьма действенным методам – мошенничество, шантаж, взятки".У Тайной палаты таких проблем не возникает, так как большинство лиц, шифрующих сообщения, не имеют доступа к высоким технологиям. Однако следует быть готовым ко всему… Безусловно, самой
В дверь стучат. Это Баэс, один из его доверенных людей. Вид у него расстроенный.
– Я не знаю, как такое могло произойти, шеф. Наши системы безопасности – лучшие в стране. Какой-то вирус проник в систему. Все архивы уничтожены.
Рамирес-Грэм в ярости ударяет кулаком по столу. Не нужно спрашивать, чья это работа. Сукины дети. Неужели ему конец?
Глава 5
Стоя на балконе своего номера в "Палас-Отеле", судья Кардона оглядывает главную площадь. Он сидит на металлическом стуле и старым номером "Тайме" отгоняет мух, что роятся над остатками его позднего завтрака: картофель, зеленый салат, томаты в собственном соку. Пыльный городской воздух проникает ему в ноздри, судья чихает. Полуденный свет узкой полоской освещает его лицо: борода, плотно сжатые губы. Взгляд, рассеянно перебегающий с предмета на предмет. Он слегка ослабляет ремень и берет тапки. Два коктейля прикончены, третий – не хочется, по крайней мере сейчас. Сквозь приоткрытую балконную дверь из комнаты доносится звук телевизора. "Палас-Отель" находится на углу главной площади. Это здание, построенное в неоклассическом стиле, конца ХГХ века. Раньше в нем жили самые известные люди Рио-Фугитиво. Просторный внутренний двор засажен смоковницами и увит виноградом; в центре – бассейн, в нем плавают белые лебеди. Когда он здесь, Кардона каждый раз представляет себе мужчин в сомбреро и нарядных женщин в корсетах, лениво прогуливающихся и кокетничающих. На площади играет оркестр, народ никуда не спешит… А сейчас… Везде царят постоянная суета и спешка. Сколько лет прошло… Того, что было, уже не вернуть. Время беспощадно.
Кожа Кардоны усеяна пятнами цвета красного вина. Они покрывают ноги, руки, грудь. Рассыпаны по лицу. Он отпустил бороду, которая частично их скрывает. Пятна начали появляться в то время, когда он интенсивно учился и практически не спал. Кардона даже может назвать точную дату появления первого из них, на правой щеке: ему было девятнадцать лет, шел третий семестр, время подготовки к устному экзамену. Застенчивый молодой адвокат. Заикающийся на людях, он всегда чувствовал, как бледнеет при выступлениях перед большой аудиторией. А потом второе пятно. И третье. И вот – тело пятнистое, как у пустынной ящерицы или у болотной жабы. Пятна всевозможных форм и размеров, напоминающие разбросанные по географической карте острова и континенты. Они не болят, но не дают забыть о себе: он трет их, гладит, играет с ними. Доктора, у которых он побывал, советовали использовать всевозможные кремы и мази, избегать пребывания на солнце, не есть острой пищи – ничего не помогло. В конце концов он стал воспринимать эти пятна как часть самого себя. Он примирился с тем, что эти пятна постоянно отвлекают внимание его собеседников: секретарей в суде, клиентов, коллег, врагов… На лбу, на носу, на шее… Смирился с повышенным вниманием незнакомых прохожих, особенно детей. Вот уж эти-то не имеют ни малейшего представления о деликатности – говорят то, что думают и чувствуют. И даже если бы солнце этого города вдруг стерло пятна с его лица, он взглянул бы в зеркало и замер, как молнией пораженный; или продолжал бы жить как фантом, как бездомный обитатель собственного тела – настолько он с ними сроднился.
Судья смотрит на карманные часы. Скоро час. Взгляд падает на заголовок в "Тайме": опять статья о постоянной угрозе демократии в Латинской Америке. Газета падает на пол. Недавно его заинтересовала статья, где говорилось об одном аргентинском судье, который вознамерился свергнуть Монтенегро. До этого прославился судья Гарсон, требовавший отставки Пиночета. Сейчас полно адвокатов, желающих стать такими же "героями". Существует множество способов вершить правосудие, причем простое следование закону – наименее употребительный из всех. Когда-то давным-давно он свято верил в непогрешимость закона, но со временем пришлось смириться с горькой правдой.
Он встает и идет в комнату. Кровать еще не застелена, белые простыни и покрывало лежат бесформенной грудой. Он совсем недавно проснулся; ему снилось, будто он, мальчик, бежит за велосипедом Мирты, двоюродной сестры. Мирта часто появляется в его снах, и они очень часто превращаются в кошмары: насколько же тонка нить, связующая безмятежный покой и потрясение. Внезапно в подсознании открываются разломы, и нам неведомо, где они берут свое начало.
Кардона бреется, оставляя небольшой порез над верхней губой. Это лицо – мое. Годы не останавливают свой бег, я уже начинаю уходить отсюда. Какой я старый. Нет. Каким старым я кажусь. Было бы здорово увидеть свое лицо не в зеркале, а на стене или на потолке, – некий изменчивый образ, возвращающийся к нам после смерти… Салфетка – на порез. Обжигающий кожу лосьон после бритья. Полоскание для рта с мятным вкусом, чтобы заглушить навязчивый запах спиртного. Лак для укладки волос. Туалетная вода с лимонным ароматом. Черный костюм-тройка, сшитый у того же портного, что одевает самого Монтенегро (такой вот портной: обслуживает политиков самых разных направлений). Белая рубашка, синий галстук. Нужно произвести впечатление авторитетного человека с высокими моральными принципами.
Он выключает телевизор "Самсунг", испытывая искушение посмотреть спецрепортаж. Или Лану Нову? В наше время новости чаще смотрят в сети, чем по телевизору. Спецрепортажи нравятся ему за их строгость и лаконичность, Лана Нова – идеальный диктор поколения MTV, такая воздушная, словно существо из другого мира. Естественно, нельзя отрицать силу ее сексуальности; бессонными ночами он находит в сети ее программу, зная, что Лана всегда на месте, в любое время суток; с соблазнительной улыбкой и вызывающе приоткрытой грудью она рассказывает о каком-нибудь палестинском самоубийце, взорвавшем крупный торговый центр в Иерусалиме. Внешний вид Ланы совершенно не соответствует содержанию новостей, но именно ее присутствием объясняется высокий рейтинг ежедневной программы, повествующей о всевозможных трагедиях. Ему хочется посмотреть на Лану Нову, и он уступает этому желанию. Она сообщает последние известия: крестьяне из профсоюза производителей коки, подстрекаемые своим главарем, решили противостоять правительству, которое собирается уничтожить кокаиновые плантации; они заручились поддержкой аймарского правительства. Лидер аймаров, торговцев кокой, требует национальных выборов и выступает с речью антиимпериалистического характера; можно сделать вывод, что после долгих месяцев затишья левые снова набирают обороты. Будут ли их кандидаты выдвигать свои кандидатуры на выборах будущего года? Конечно, будут, думает Кардона, но далеко не продвинутся – у них нет достаточной поддержки в городах. Информационные пираты из несанкционированной организации "Сопротивление" проникают в правительственные компьютеры.
Кардона выключает информационный канал. На его ночном столике лежит досье Рут Саэнс, которое он собирал последние недели. Он встретил ее на историческом конгрессе в государственном университете в Ла-Пасе. Кардона поехал туда именно для того, чтобы послушать ее; было очень интересно познакомиться с этой женщиной. Она работала в Тайной палате во время диктатуры Монтенегро вплоть до 1975 года, а ее муж работает там до сих пор.
Тьюринг… Да, так его называют; сейчас он занимает не слишком почетный пост, работает в Архиве Тайной палаты, так как не в силах уйти; в свое время он был правой рукой Альберта, легендарного криптоаналитика, который контролировал все операции Тайной палаты в трудные годы диктатуры. Кардона подозревает, что именно Альберт (или Тьюринг) расшифровал код, который использовала группа заговорщиков (в нее входила и Мирта). Молодые солдаты и небольшая группа гражданских лиц хотели свергнуть Монтенегро. И буквально за два дня все они один за другим были истреблены. С тех пор прошло много лет, но Кардона до сих пор помнит, как ходил в морг на опознание тела Мирты, которое было найдено под мостом в мусорном контейнере. Следы пыток на лице, на груди, на спине… Мирта, водившая его на утренние сеансы мультфильмов. Мирта, которая никогда не пользовалась косметикой и заплетала свои непокорные черные волосы в две длинные косы. Она часто устраивала в своем доме ночные посиделки с пением под гитару до рассвета; восхищалась Альенде. Зачитывалась дневниками Че и Марты Харнекер; пела песни, в которых говорилось о новом рассвете для народа… Он не понял ничего из доклада Рут – что-то из области техники. С архаизмами и криптологическими терминами. Женщина среднего возраста, печальное лицо без макияжа, неспокойный взгляд и короткие ненакрашенные ресницы, скучное черное платье вроде тех, что носят воспитательницы в детском саду; единственное украшение – серьги из искусственного жемчуга. Кардона поздоровался с ней как со знакомой и удивился ее сердечности.
– Не могу понять, что может делать судья среди историков, – сказала она; тем временем участники конгресса переходили в салон, на стенах которого висели многочисленные портреты, написанные маслом.
– Закону необходимо знание истории, – ответил он, – особенно сейчас.
– В таком случае почему честные судьи работают на бесчестное правительство?
– А почему то же самое делали честные историки?
– Это было давно. Они были молоды и неопытны и к тому же быстро исправили свои ошибки.
– А мужья этих историков своих ошибок не исправили.
– Они уже немолоды и имеют достаточный жизненный опыт, они сами могут отвечать за свои ошибки.
В гостиной уже ехал гаснуть свет. Пора уходить. Они продолжали беседовать в полумраке: фразы, возникающие в атмосфере тайны, диалог, звучащий в гулкой тишине… Прощаясь, Кардона протянул ей свою визитку. И не удивился, когда на следующее утро раздался звонок и он услышал ее голос. Она была в аэропорту, голос казался взволнованным. Он представил, как Рут беспокойно оглядывается по сторонам – нерешительная, взвинченная; как она теребит салфетку длинными тонкими пальцами… Ей хотелось бы поговорить с ним, но не в Ла-Пасе. Не сможет ли он приехать к ней в Рио-Фугитиво? Судья Кардона сомневается: когда-то он дал себе слово больше никогда не возвращаться в свой родной город. Сказал, что ему нужно подумать. Она очень обрадовалась, когда он пообещал приехать недели через две. Нельзя упускать такую возможность. Досье уже заведено. Он знает, о чем будет спрашивать, все подготовлено. Главное – казаться естественным и делать вид, что все происходит неожиданно, само собой. У него есть несколько возможных сценариев на случай, если возникнут какие-либо проблемы или кто-то из свидетелей в последний момент прикусит язык. Нет, Рут, кажется, уже готова заговорить; стоит лишь дать ей понять, что он ее друг и доверяет ей. Что заставило ее решиться на такой шаг, равносильный стремительному падению в бездну? Не надо спрашивать себя об этом: несмотря ни на что, она принадлежит к вражескому лагерю; ему нужно всего лишь записать на пленку ее признание, которое послужит обвинительным приговором Тьюрингу. На суде чести против диктаторов обвинители стараются предоставить суду явных главарей: военных, отдававших приказы, солдат, спускавших курок… Они забывают о людях, которые изнутри поддерживают любую диктатуру. Эти бюрократы не пачкают руки кровью в буквальном смысле этого слова, но, помогая правительству, они разделяют с ним его вину. Забывают о тех, кто, спрятавшись за непроницаемыми стенами Тайной палаты, расшифровывает коды и перехватывает секретные радиосигналы; именно из-за них погибают подпольщики, которые борются за правое дело, а совсем молодые студенты-идеалисты вдруг пропадают неведомо куда. Кардону не особо интересуют имена людей, истязавших Мирту. Его цель – обезглавить тех, кто своей незаметной на первый взгляд деятельностью способствовал смертям и пыткам. Он хочет добраться до Тьюринга и Альберта, а вместе с ними – идо Монтенегро…
Кардона направляется в гостиную и помещает маленький диктофон в вазу на столе. Рут будет знать, что ее слова записываются на пленку, но если она не увидит записывающего устройства, то, возможно, не будет так волноваться и – вот бы это произошло! – разговорится. Он ставит на стол два стакана воды. Поправляет картину на стене (на ней изображен петушиный бой, кровь заливает глаза одного из дерущихся). Уничтожить этот нарыв, стать выше посредственностей, отгородиться отрешений, которые покупаются и продаются, держаться подальше от рук, на которых кровь, от людей, не знающих угрызений совести… Это легко… прошлого не существует, его можно стереть… нескончаемая вереница лжи, прошлое оставляет свой след… оно опьяняет нас своей силой; мы пытаемся игнорировать его, но оно, словно уличный факир, наполняет реальность призраками, прячущими нас от самих себя, искажающими нашу жизнь, любое из наших обещаний. В этом – поражение всего человеческого, что есть в нас, открытое окно в полную бездуховность… Стук в дверь. Судья Кардона поднимает взгляд на люстру, висящую на потолке, потирает вспотевшие руки и медленно идет к двери, чтобы впустить Рут.