Бред
Шрифт:
— Получил тысячу долларов. Половину могу тебе дать.
— Приятно слышать. Но что я сделаю на пятьсот долларов? Разве это деньги — пятьсот долларов?
— Я потом пришлю еще.
— Потом? Пришлешь? Значит, ты пока в Берлин не возвращаешься?
— Возвращаюсь очень скоро. Еще не знаю, когда именно.
— Ты хам, — сказала она уж совсем добродушно. Когда сердилась, произносила это слово с тремя «х»: «х-х-хам!» Теперь «х» было одно. — И, пожалуйста, не думай, что я так влюблена в тебя. Ты мне стал индифферентен.
— Это неграмотно, но по существу
Не тебе учить языку поэтессу. Я говорю не по шаблону, а создаю свои выражения, я творю язык. Всё-таки за пятьсот долларов спасибо. Они очень кстати. Тебе не трудно дать их мне?
— Трудно, но я дам. Так на молодом американце, значит, ты не поживилась?
— Какое хамское выражение!
— «Верх необразования и подлость в высшей степени».
— Я у него не брала денег по тысяче причин. Во-первых, у него их нет.
— Тогда, красавица, остальные девятьсот девяносто девять причин излагать незачем.
— Правда, у него дядя миллионер, но, вероятно, он ему дает очень мало.
— Какой скверный дядя! По-видимому, лейтенант тебя бросит, кохана?
— Меня никто никогда не бросал! Но я скоро его брошу. Он мне надоел.
— Верно он недостаточно инфернален? Что ж, кохана, довольна ли ты своей новой профессией?
— Нет. Совсем недовольна!.. Ты вечно надо мной насмехаешься, говоришь со мной, как с дурой, разве я этого не вижу? «Недостаточно инфернален», ах, как глупо! Я не ангел, но ведь и ты ничем не лучше меня. Попробовал ли ты хоть раз заглянуть в мою душу? Хочешь ли ты, чтобы я тебе рассказала мое детство?..
— Нет, не хочу... То есть, хочу, но когда-нибудь в другой раз.
— Догадываешься ли ты, как мне всё это надоело, все гадости, вся грязь! Я только и желаю жить, как порядочные люди. Разве я не знаю, кто я?.. Мне очень не везло в жизни, — сказала Эдда и вдруг, к изумлению Шелля, прослезилась.
— Я хотел сказать, что ты, по-моему, старалась сделать свою жизнь возможно более поэтической. Тут ничего дурного нет... Чего же ты хочешь? — спросил он другим тоном.
— Я сама не знаю, чего хочу! Сейчас одного, через час другого! Знаю только, что я несчастна. Ты как-то говорил Берлине о тихой пристани, мне тоже нужна тихая пристань. о твоей разведке я больше и слышать не могу!
— Ее можно и бросить.
Но чем я буду жить? Всегда эти проклятые деньги! А ты еще защищаешь капитализм!
— Надо подумать. Где ты остановилась?
Она назвала гостиницу, — к счастью, не ту, где жил он, но тоже очень хорошую.
— Ого! Верно дорого. А я живу у этого, как ты почему-то говоришь, плюгавого господина. Он там с дамой, с той, которую ты видела. Представь, я нашел у него работу, и он оплачивает все мои расходы.
Шелль рассказал ей о Празднике Красоты. Эдда слушала недоверчиво, но внимательно. Название праздника чрезвычайно ей понравилось.
— Всё это очень интересно, если ты не врешь. Так эта девчонка его любовница? И он хорошо платит?
— Сносно, — ответил Шелль. Его озарила мысль. «Надо подсунуть ее Рамону!
— Говорю. Почему ты спрашиваешь?
— Он филиппинец и знает только испанский язык. Постой, у меня, кажется, гениальный план. Тебе надо сейчас же съездить в Берлин.
— Вовсе не сейчас же. Документы уже у них.
— Кроме документов, надо представить личный доклад. И притом немедленно, это я говорю с полным знанием дела.
— Он может немного и подождать. А если он заплатит меньше тысячи долларов, то я брошу у него службу!
Лицо Шелля приняло гробовое выражение.
— Ты думаешь, это так просто? Скажешь ему: «Больше не хочу у вас служить, до свиданья», да? Моя милая, твоя неопытность просто умилительна! Знаю, что ты любишь играть жизнью и не боишься смерти. Но всему есть пределы. От них так не уходят! Они могут отпустить тебя, если повести дело с умом. Однако уйти самовольно!.. Мне тебя жалко. Он, конечно, подумает, что ты перешла к американцам! Я не буду удивлен, если тебя найдут на дне Большого канала.
— Ты что, шутишь?
Я говорю самым серьезным образом! Я тебя предупреждал, что работать с полковником опасно. Он страшный человек... Так лейтенант приезжает завтра? Ты говоришь, он порвал с американцами?
— Решил порвать. Пока он получил месячный отпуск. Он два года не брал отпуска.
Шелль не мог понять, зачем приезжает лейтенант. «Или он в самом деле в нее влюбился? А если нет, то, значит, американцы решили ее использовать и для другого? Тогда это для нее действительно опасно».
— Ты должна уйти от полковника, но непременно по-хорошему. *
— Как же это сделать? Что мне делать вообще? Если ты говоришь правду... Может быть, ты просто хочешь меня сплавить?
— Зачем мне тебя сплавлять? Напротив, я очень по тебе тосковал. Хотел бы, чтобы ты здесь осталась. Мало того, я достал бы для тебя здесь работу, у моего филиппинца.
— Поэтому ты меня спрашивал об испанском языке? Ты хочешь меня определить к нему в секретарши? В секретарши я не пойду, это мне не интересно.
— Нет, я хочу найти тебе роль в его празднике. Очень хорошую роль. Ты будешь еще ready-to-kill-ьнее, чем всегда. Платье мы тебе закажем, и после спектакля оно тебе останется. Очень дорогое платье!
— Это уже много интереснее.
— Платье надо заказать в Берлине. В Париж тебе возвращаться нельзя, а здесь в Венеции не достанешь. Тебе он хорошо заплатит, не то, что мне.
— Это страшно важно!
— Но для этого совершенно необходимо, чтобы ты ликвидировала свои дела с полковником, уж если ты на это решилась. На празднике будут тысячи людей, и среди них, разумеется, будут советские агенты. Я не хочу, чтобы тебя закололи вообще, а во дворце моего патрона в частности. Ты должна сейчас же уехать в Берлин. Я объясню тебе, как с ним надо говорить. Постарайся, чтобы он на тебя плюнул.