Бредень
Шрифт:
– Я хочу поговорить с Джимом Коннелли.
Крисси слышала, как женщина отвечает, что ее муж пока не проснулся.
– Мне нужно с ним поговорить. Скажите, что это важно.
– Какого черта вам надо? – рявкнул Коннелли. – Если вы насчет газеты, звоните в редакцию.
– Мне не нужна редакция.
Крисси увидела, что на щеке у Нейла задергался нерв. Он пытался сосредоточиться, а долго стоять на ногах было для него мучительно.
– Заткнитесь и слушайте, – сказал он.
Нейл сообщил Коннелли достаточно, чтобы пробудить в нем интерес, и назначил встречу. Крисси услышала одобрительное мычанье.
Повесив трубку, Нейл ссутулился, как будто силы оставили его.
– Ты должен лечь в постель, – сказала она.
В первый раз его самоуверенность ему изменила, и он не стал спорить.
Когда Эдвард следующим утром спустил ноги на пол, пол под ними вздыбился. Держась за спинку кровати, он выпрямился и с проклятьями стал натягивать халат. В голове грохотала барабанная дробь, а в желудке была такая тяжесть, будто он ехал на пароме через Ла-Манш. Пришлось постоять и подождать, пока пол перестанет качаться.
По пути в душ он попытался вспомнить, сколько было выпито вчера. Вроде бы немного, но он все время разговаривал и почти не ел.
Теперь наступила расплата.
Эдвард включил душ. Голову закололо иголочками, но легче не стало. Он пообещал себе крепкий кофе и две таблетки от мигрени. Это должно помочь.
Когда он спускался, Фиона крикнула, чтобы он заглянул в комнату к Джонатану.
– Я не слышала, как он вчера пришел, – сказала она.
Эдвард застонал и поплелся обратно.
Дверь в комнату была плотно закрыта. Эдвард ненавидел, когда Джонатан запирался изнутри.
А вдруг пожар? – пронеслось у него в голове. Он говорил об этом сыну миллион раз, но все без толку.
Если Джонатан там курит, а он не может этого отрицать, то опасность пожара еще больше.
– Джонатан, – громко позвал он. – Отвечай, Джонатан. Я знаю, что ты там.
От мертвой тишины за дверью его нервы натянулись. Теперь он по-настоящему разозлился. Он толкнул дверь, и она слегка подалась, но ее держала задвинутая щеколда.
– Идиот, – прошипел Эдвард.
Удивительно, как этой маленькой щеколде удавалось выводить его из себя. Мелочь, отделившая жизнь сына от его собственной. Это она не впускала его. От обиды к горлу подступила тошнота. Сейчас у него нет на это времени. Только не сегодня утром. Наличие задвинутой щеколды глубоко его оскорбляло, и ему хотелось бросаться на дверь и колотить изо всей мочи, и к черту головную боль. Но он не поддался порыву.
Надо держать себя в руках, сказал он себе. Отличная, в общем, дверь, если не считать этой дурацкой задвижки. Если он ее выломает, то дерево, чего доброго, треснет.
Эдвард снова постучал:
– Ради бога, Джонатан. Только отзовись, чтобы я мог сказать твоей матери, что ты жив.
Тишина.
Эдвард с раздраженным восклицанием отпустил ручку. Хватит, надоело! Если дверь заперта, то Джонатан внутри. Он шагнул к лестнице.
Пока он завтракал, раздалось полдюжины звонков, в том числе один от Иена Урхарта. Все радуются, говорил Иен. Как будто партия победила на всеобщих выборах. Но заметь, подумал Эдвард, что выиграть на севере место для тори – это почти то же самое.
После взаимных поздравлений
Джиму Коннелли из «Ньюс».
Эдвард скорчил гримасу. Придется срочно выздоравливать, чтобы быть в форме для свидания с Коннелли.
К полудню наконец появилась Фиона. Эдвард разбирал почту на кухонном столе.
– Ты неважно выглядишь. Голова болит? – заботливо поинтересовалась Фиона.
Он поднял глаза от бумаг:
– Я выгляжу в сто раз лучше, чем она.
Мораг, которая сидела сгорбившись над тарелкой кукурузных хлопьев, ничем не напоминала себя вчерашнюю. Она даже не оценила его замечания.
– У меня тут интервью в два часа, – с раздражением сообщил Эдвард. – Надеюсь, она к тому времени уберется отсюда.
– Я ее организую, – пообещала Фиона. – Джонатан так и не появлялся?
– Нет.
Эдвард продолжил свое занятие, а Фиона устало вздохнула.
– Пойду приму душ, – сказала она.
Он думал, она оставит его в покое, но не тут-то было.
– Пожалуйста, пойди и подними Джонатана и отправь его в ванную. Пусть наденет что-нибудь человеческое. Ты же не хочешь, чтобы пресса подумала, что сын у тебя дебил?
Эдвард проводил жену взглядом. Если наш сын дебил, думал он, то в этом наверняка вина Фионы. Он где-то читал, что мальчик наследует мозги (либо их отсутствие) от матери.
Он снова поднялся по лестнице, полный решимости на этот раз войти в комнату, даже если придется сорвать дверь с петель.
Музыка играла еле-еле, но теперь, когда шум в голове прекратился, Эдвард определенно ее слышал. Наверное, Джонатан сидит там, нацепив наушники, и потому глух к его призывам.
– Джонатан! Я к тебе, Джонатан!
Эдвард пригнулся и резко двинул плечом в дверь. Щеколда, отскочив, шлепнулась на пол, а дверь распахнулась. В комнате было смрадно от сигаретного дыма. Урезав вдвое выдаваемую Джонатану на карманные расходы сумму, он-то надеялся положить конец этой привычке.
Эдвард быстро подошел к окну, поднял шторы. В комнату хлынуло солнце. Но голове от этого не стало легче. Он дернул шпингалет, с громким «ну вот!» распахнул окно и обернулся к кровати, готовый броситься в схватку. Все было так, как он и думал. Придурок уснул с наушниками в ушах, поставив свой компакт-диск в режим бесконечного проигрывания.
Эдвард шагнул к спящему, сорвал с его головы наушники и отбросил одеяло. Джонатан не пошевелился.
Мальчик уснул, не раздевшись. Он лежал на боку, подтянув согнутые колени к груди и сунув руки между ними. Когда Эдвард увидел эту позу зародыша, гневные слова застряли у него в горле. Джонатану было пятнадцать лет, но сейчас он казался пятилетним.
Эдвард осторожно коснулся его плеча, потом встряхнул. От страха у него свело все внутренности. Одна рука сына вдруг выскользнула и упала на кровать. Теперь голова Джонатана была повернута к нему. Эдвард тупо уставился в искаженное гримасой лицо. Бескровные губы растянулись, открывая оскал зубов, синие веки были закрыты. Кожа под дрожащими пальцами Эдварда оказалась холодной и липкой, как слизняк.