Бремя
Шрифт:
— Можно я украду вас на полчаса? — спросил Артур, — здесь за усадьбой есть тихая аллея...
— Конечно, я только и ждала случая, чтобы выйти, здесь так шумно... — сразу же согласилась Ванесса. И уже в сопровождении Артура пройдя гостиную, у самых дверей, услышала чуть приглушенный голос, в котором сквозь учтивое сожаление проступало плохо скрытое нетерпеливое возбуждение, с каким всегда сообщается нечто сенсационное:
— Бедная девочка, она страдает амнезией. Потеря долгосрочной памяти. Врачи уверены, что не опасна... Говорят, это бывает от тяжелых психологических травм. Очень надеюсь, что хоть кто-нибудь из семьи отыщется. Мы сделали запрос о родственниках...
Несса обернулась, это была миссис Харт, доверительно беседовавшая с гостями.
Ее собственные настороженность
* * *
Все еще согретая теплом вчерашней встречи, наутро Ванесса, обложившись справочниками и словарями, пыталась сосредоточиться на переводе статьи с русского на английский — первый рабочий заказ. Эрика, постучав трижды, вошла, улыбаясь.
— Ну, как? — спросила и замерла.
— Ты его лучше знаешь, чем я, — уклонилась от ответа Ванесса, сразу поняв, о чем идет речь.
— А ты могла бы такого полюбить?
— Я больше не могу никого любить. Я уже любила... А ты? Мне показалось, что между вами уже что-то сложилось.
Эрика опустила голову и сжала, втянула губы, как будто спрятала улыбку, а может, слезу.
— Я — не для него, — сказала тихо. — Какая из меня жена? Я ведь даже родить не могу. Все химия съела...
И померк белый свет пред этим страшным признанием, прозвучавшим, как приговор без надежды на помилование.
* * *
Прошел еще месяц. Что-то неладное творилось с Эрикой в последнее время. Постоянно она пребывала в некоем болезненном возбуждении, ни на минуту не оставаясь в покое: каждый день куда-то тащила Ванессу и, если удавалось, Артура, делала необязательные, импульсивные покупки, вела нескончаемые разговоры с Кристиной, в которых то и дело звучало имя Нессы (пыталась организовать документы для нее через влиятельного дядю, хотя было непонятно, как это можно сделать без единого сколько-нибудь легального удостоверения личности). Торопилась, нервничала, иногда впадала в какое-то странное лихорадочное состояние — смеялась, через минуту впадала в меланхолию, и тогда как-то вся немела, замирала, словно к чему-то прислушиваясь, и вытягивая руку вперед, нащупывала пальцами воздух, как слепая, очутившаяся в чужом незнакомом пространстве; потом снова охваченная немедленными идеями становилась активна и весела. Ванесса беспокоилась. Миссис Харт, заподозрив худшее, проверила содержимое емкостей с лекарствами и убедилась: Эрика прекратила принимать препараты, без которых ее «нормальная» жизнь не была возможной. В ту же минуту в негодовании мать ворвалась в комнату дочери и бросила на стол нераспечатанные пластиковые бутылки.
— Объясни мне, что это? — вскричала она. — Понимаешь ли ты, что делаешь? На какое существование себя и меня обрекаешь?
— Мама, прошу тебя, выслушай меня. Я так устала. Я не могу больше принимать лекарств. Из-за них я забыла, кто я. Ни одно чувство, ни одна мысль, ни одно движение — ничто во мне — не мое, все нутро напичкано чем-то тяжелым и черным. Мама, мамочка, пойми, я больше не хочу быть никем. Хочу
— Я понимаю одно — у тебя уже началась мания. Мы проходили через это. Я не хочу, чтобы дочь моя слыла лунатиком, чтобы люди тыкали в нас пальцем...
— О, да, для тебя это всегда было важнее всего: что скажут люди. А они и так тыкают в меня пальцами. Ты думаешь, никто не знает, где я провожу два-три месяца в году? Ты думаешь, они, твои люди, не видят, что ты, как страус, зарыла голову в песок, чтобы только не признать очевидное для всех? Ты сделала меня больной, мама, ты и твой страх потерять приличие и репутацию. И что там еще? Мишуру твоего громкого имени. Ты и отца загнала в угол своим холодным расчетом, и если бы не его картины он, может быть, еще и раньше ушел от такой жизни...
— Вот видишь, ты уже не в своем уме. Какую ерунду ты говоришь! Твой отец был простым неудачником, пусть даже и талантливым. Но он так и не справился с нездоровой зависимостью от своего отца. Так и не стал мужчиной... Это же патология — до зрелых лет копаться в своих чувствах! А знаешь ли ты, что отец его не погиб героем, а бросил их с Марией, потому что у него в России была другая семья? И все эти сказки о неземной любви, какая мерзость...
— Ты никогда не любила Нану. Да ты, вообще, когда-нибудь кого-либо любила? Ты и отца моего не любила, только делала вид, притворялась. Для чего? Скажи, для чего тебе нужно играть в благополучие? Я знаю, я сама все детство страдала от твоей неспособности любить. Вот в таком бесчувствии — и есть патология. Ты вышла замуж за гения в надежде сделаться примадонной... Мне было двенадцать, когда ты подсадила меня на лекарства. Но даже они не вытравили из меня горе... — Эрика уже не могла сдержать слез.
— Прекрати, твоя болезнь — наследственная. Отец наградил тебя... И ты это хорошо знаешь.
— Нет, я знаю другое. Знаю, что теперь сама буду решать, что делать со своей жизнью!
Эрика рванулась к двери, но мать преградила дорогу. Что-то жалкое, почти жалобное промелькнуло в ее глазах. Эрика остановилась, пытаясь разгадать неожиданное, незнакомое выражение. Но в ту же минуту лицо миссис Харт начало распадаться на мелкие бессмысленные фрагменты, словно некий составитель неудачного коллажа, разочаровавшись в своем творении, рассоединял его на отдельные бессмысленные части. Осознав ужас видения, Эрика мгновенно сникла, опустилась в кресло, закрыла ладонями лицо. Тело прошила судорога, опустились руки, повисли, тяжелея от набухающих синих вен, и мрачная пустота одолела ее. Миссис Харт подошла к телефону и набрала номер лечащего психиатра.
Глава 12 Рожденная женщиной...
«И как человеку быть правым пред Богом, и как быть чистым рожденному женщиною?»
Иов. 25: 4
Вот она мечта моя, с лицом — вне лет, и возрастом — в вечность. Вот, судьба ее, плывущая в реке времени. Распустила светлые косы в голубой глубине. Взлетела голубем. Расцвела невинной лилией. Оделась в льняное и белое. Засияла золотом. Очистилась, словно ангел. И... все равно — порочна. На что же уповать мне, грешной? Давит, тяготит груз вины, жжет, как угли огненные. Только ты, сестра, поймешь эту боль. Потому что несем мы ее вместе не один век, не одну жизнь. Пройдет мимо некто и скажет: «Женщина она, и ничто нечестивое ей не чуждо», или это моя совесть выносит приговор? Вторая, третья и стотысячная Ева, я все еще ношу в себе ту, первую, с которой началось мое паденье.
* * *
— Что делаешь ты в чужой стране, присвоив чье-то имя? — услышала Несса опять голос внутри.
— Спасаюсь от одиночества...
— Ты заблудилась — это не твоя судьба...
— Теперь — моя, я обрела сестру и друга.
— Друга?
— Он — друг и больше ничего.
— Ты лицемеришь, есть иная мысль. Ты видишь, он — влюблен, свободен. Какой удачный шанс... для женщины без рода и без денег....
— Нет, я не посмею, я не способна дать ему любовь.
— А взять? Ведь взять способна?