Бремя
Шрифт:
Андрей взял полгода творческой командировки. Дела в газете, где он проработал много лет, не клеились. Все ускоряющиеся метаморфозы в обществе обесценивали привычные темы. Из зубра передовой журналистики он незаметно переходил в разряд аутсайдеров, раздраженных и растерянных середнячков, и перемена эта била по самолюбию: профессиональному и личностному.
Все-таки он не сдавался, думал над новыми проектами. Надеялся заняться документальным кино. Но пока ни то ни другое не получалось. С неохотой и досадным удивлением признавался себе в том, что вдохновение и публицистический накал, умный сарказм и острословие — его главные козыри — утрачены и (хотя пришло это обескураживающее осознание гораздо позже), утрата эта каким-то образом связана с уходом Иваны. Как будто с собой взяла она ключи к двери, за которой хранился его талант, и теперь
Однако Ивана лишила его не только таланта и журналистского успеха, но, казалось, унесла и отмычку от его внутреннего мира. Противоречивый, угнетенный гордым разумом, мир этот окончательно захлопнулся, и Андрей потерял и без того слабую, зародышную связь с ним. Теперь эмоции и чувства будто существовали на поверхности, не поддавались определению, набегали на него иногда некими чужестранцами, оставляя его совершенно потерянным и скучным. Он ни в чем и ни в ком не находил удовлетворения. Однажды ему показалось, что он влюбился. Но через три месяца кратковременный и тяжелый роман с юной студенткой, проходившей практику в редакции газеты, постоянно устраивающей ему сцены ревности и все время в чем-то его упрекавшей, окончательно сломили его самоуверенность. Неожиданная беременность девушки и скорое охлаждение к ней, разочарование, сожаление, последовавшие за рождением дочери, настолько выбили у него почву из-под ног, что он уже не был похож на того прежнего преуспевающего талантливого красавца, обворожительно и властно действующего на любого, с кем встречался, и даже сам себе казался жалким и банальным. Мучило его и то, что к новорожденному ребенку он не чувствовал ни любви, ни отцовства. Он даже иногда забывал о существовании девочки, что пугало и злило его, но в чем он не хотел признаваться.
Очевидно, он зашел в тупик. И никакая логика, никакой интеллект не могли помочь найти выход. Было только одно средство, о котором он размышлял втайне и на которое начинал надеяться — Ивана. О ней с некоторых пор Андрей думал постоянно. Он скучал по ее любви, по той ранней любви, какой она любила его в самом начале. Ему неудержимо хотелось снова ощутить ее присутствие рядом, услышать ее глубокий голос, испить оживляющей влаги ее веры в него. О, как она верила в него! Что он без той веры? Когда-то она была нужна ему, чтобы восполнить недостающие штрихи в безупречном автопортрете, честолюбиво воссоздаваемым им изо дня в день, теперь же она нужна была ему, чтобы выжить, обрести себя и свою уверенность заново, стать таким, каким он был при ней.
Однажды он снова, хотя чутье подсказывало, что не найдет ее там, поехал в дом Деда. По тому, как заскрипела калитка, каким высоким бурьяном заросли дорожки и отсырело, обвалилось крыльцо, понял, что дом давно пуст. Что-то дрогнуло внутри, когда он все же переступил порог: вдруг ожили, словно машина времени развернула колесо вспять, дни любви и юности. Они еще не были женаты, любовь их только начиналась, и жизнь текла прозрачная и праздничная, как цветной сарафан с тонкими лямочками, то и дело спадающими с худеньких плеч любимой, или, как золотой дымок ее волос или смех, непонятно по каким законам природы всегда переходящий в эхо и разбрасывающий звонкие брызги чистых звуков вокруг...
«Ты береги ее, — говорил Дед, вглядываясь в Андрея и как бы сомневаясь, пытаясь определить, достоин ли он его единственной внучки. — Сердце у нее — непростое. С ним — осторожно нужно»...
Чем-то он не понравился Деду с первой встречи. Андрей это сразу почувствовал. Что же старик распознал в нем, какую такую плешивость? А ведь поэтому после свадьбы и не хотел к нему приезжать и Иване препятствовал. Даже сейчас, после стольких лет, когда уже и Деда давно нет в живых и он сам далеко не тот, прежний, самовлюбленный юнец, ощутил странный укол, почти злобу: «Тоже мне, знаток душ нашелся. Двух слов связать не умел. Потому и молчал всегда...».
Память, разыгравшись не на шутку, запыхавшись, в спешке, разворачивала то одну, то другую картину прошлого — того, что мы считаем канувшим
— Вы заказывали эти книги?
— Да, спасибо.
— Одной — «Социальной эволюции» — в хранилище не оказалось. Наверное, на руках у другого читателя. Будете ждать?
— Конечно! Буду ждать. Только я не очень терпеливый, вы уж поторопите своего читателя.
— Книги выдаются всем одинаково на две недели, и у каждого есть право продлить срок еще на две, — строго сказала она. — Как ваша фамилия?
И розовые пальцы заскользили по картотеке. Опустились золотые ресницы, а под ними — просвечивающаяся синева без дна.
— Стократов. Андрей Стократов. Ну хорошо, — улыбаясь, сказал он. — На этот раз наберусь терпения. Ради вас. Кстати, не могли бы вы позвонить мне, когда книгу вернут?
Не дождавшись звонка, Андрей пришел в библиотеку через два дня и стоял между книжными стеллажами, рассеянно пролистывая страницы какого-то словаря, пытаясь сосредоточиться на информации, но то и дело поглядывая на входную дверь и ожидая ее прихода. Пересмена уже закончилась. И вот наконец, отодвинув загородку, отделяющую земной мир от заоблачного, она появилась, чудесным образом наполняя собою воздух, наполняя и его самого неясной надеждой.
Надеждой на что? — пытался он теперь понять. Чего он тогда искал в ней? Не спасения ли от своей собственной половинчатости? Тем вечером она отказалась пойти с ним в кафе, и потом несколько раз кряду снова отговорилась от предложенных свиданий, ссылаясь то на занятость на работе, то на подготовку к экзаменам, то личные дела. И с каждым отказом он все сильнее воспалялся и злился, и знал, что уже ни за что не отступится от нее. Даже из-за собственного тщеславия не отступится. Не привык проигрывать и не привык слышать «нет» в ответ.
Однажды он ждал ее после вечерней смены, библиотека закрывалась в десять вечера, и она, встретившись с ним у выхода, не удивилась, только грустно посмотрела на него:
— Я видела вас из окна. Мне жаль вашего времени, Андрей.
— Думаю, что время у нас общее. Только вы, Ивана, никак не хотите понять этого.
На какой-то миг он растерялся, сник, совсем как ребенок, у которого отняли мечту. И сейчас, вспоминая ту неожиданную свою ранимость, удивился и устыдился: откуда это в нем, сверхчувствительная уязвимость? Но странно, именно та минутная слабость подействовала на Ивану — она вдруг остановилась тогда и не села в автобус а, взглянув на него по-особенному нежно и сочувственно, так что задела, показалось, взглядом края сердца, взяла его за руку и сказала:
— Ну, хорошо, я не уеду. Мы можем погулять, если вы… если ты хочешь...
Как они были счастливы в ту ночь! Как он был счастлив! Они бродили по ночному городу и говорили, говорили обо всем на свете, и весь Белый Свет тоже говорил о них, так ему тогда представлялось, приветствуя их начинающуюся любовь ярким мерцанием ранних звезд.
Да, это было хорошее время — первые недели их отношений. Все у него тогда в жизни ладилось. Во всем он находил вкус и смысл. Именно тогда он задумал стать великим журналистом, почувствовал в себе талант. С игривым каким-то настроением, даже с азартом менял карьеру: переходил из исследовательского института в одну из ведущих городских газет, с триумфом пройдя пробу. (О чем он тогда написал с таким запалом и блеском в этих двух нашумевших статьях? Ах да, по извечной иронии судьбы о разводах и безотцовщине.) Ему сразу предложили должность выездного репортера. Он был самым молодым в редакции. И самым способным, и самым красивым, и самым перспективным, и самым удачливым, превосходным и превосходящим, так все считали, и как у сильного мира сего искали его дружбы. Ореол исключительности по-прежнему, даже с большей интенсивностью, сиял и сулил блестящее будущее. Все казалось возможным и доступным. Сомнения были связаны только с Иваной, при всей ее дружбе и нежности, он долго — четыре месяца для него был долгий срок — не знал, как она к нему, в сущности, относилась. Она никогда не восхищалась им, как другие, никогда не искала его внимания, не звонила первая, хотя уже и не отталкивала от себя. Мысли о ней не давали ему покоя, он был не уверен в ее чувстве, и неуверенность эта была невыносимой.