Бремя
Шрифт:
А теперь? Сможет ли убежать?
* * *
Но как утро переходит в день, день — в вечер, а вечер — в ночь, так и тело и мысли перетекают из одного состояния в другое, а вместе с ними и горе человеческое переливается в непрестанно меняющиеся сосуды бытия, расплескиваясь или оседая на дне. Все же Ванесса собралась однажды, прилагая усилия, и приняла душ, расчесала волосы, хотя каждое движение давалось с таким трудом, будто она увязла в вязкой трясине, и приходилось высвобождать себя оттуда по частям.
Вернулся домой Артур, и они снова сидели рядом на террасе.
— Ты должна бороться... — говорил Артур, — борись, не прекращай бороться... Я — с тобой. И всегда буду с тобой.
— Зачем? Зачем я нужна тебе? Такая...
— Ты нужна мне любая... Ты — самая большая ценность, какая у меня есть. И я не хочу тебя потерять. Помоги мне не потерять тебя...
И
Глава 22 Секрет доктора Берри
Капкан для искушенных душ, ловушка ложной памяти, холодный лабиринт... Не приведи войти в его бездверный мир, не ведающий света и молитв, там потолки и стены — в мутных зеркалах, в которых не узреть свое, а лишь — чужие лица. От злого умысла — без смысла отраженья. Неверие... Да упаси нас от него, Господь!
Артур списался с известным психоаналитиком — доктором Берри.
Доктор Берри, посвятивший классической психологии, и в частности психоанализу, лучшие молодые годы, только теперь, двигаясь к концу долгой, внешне успешной карьеры начинал понимать, что тайны человеческой психики так и не открылись ему. Разгадка «токсина сознания», над которой он бился со всем запалом и энергией молодости, осталась за семью печатями. С подозрительностью и сомнением вглядывался он теперь в шарады сооруженной Фрейдом модели личности, обнаруживая непозволительный ее цинизм, опасную игру ума и амбиций. Нечто неизмеримо более важное оставалось за пределами этих мертвых формул, претендующих объяснить противоречивую сложность человеческого естества пресловутым конфликтом инстинктов с моралью. Это мистическое и сверхнатуральное «нечто», все яснее осознавал именитый психолог, находилось вне мыслительной реалии и рациональной логики и тем не менее было неразрывно и непостижимо связано с человеком. В Бога доктор Берри не верил, а потому и готового определения этой чрезвычайной сущности у него не подыскивалось. Но теперь, в «горьком», как сам его называл, возрасте, суммировав собственный психический опыт и душевные катастрофы многочисленных пациентов, он начинал усматривать (или это сентиментальность подступавшей старости давала о себе знать?) в глубинной человеческой природе присутствие некоего идеала, некоего изначального чистого Прообраза. Этот Прообраз — лучшая часть каждого из людей, оказывалась погребенной под спудом болезненных импульсов и желаний, никогда полностью не удовлетворенных. Словно драгоценный клад, совершенство пребывает внутри человека и заставляет совесть подавать голос и терпеливо ждет, когда обладатель его оставит наконец тщетную погоню за сиюминутным и займется главным — начнет освобождать сокровенные черты от случайных наслоений. В этой работе разум больного воспрянет, обретет смысл и порядок. Нас подсознательно мучает наша собственная душевная грязь, как тело мучает инфекция. Не освещенные же светом идеала, порочные инстинкты будут продолжать множиться и расползаться дальше, как порча, вызывая новые психические болезни.
В этом-то и состояла теперь основная «претензия» доктора Берри к фрейдизму. Психоанализ не признавал внутреннего, духовного идеала, игнорировал его, а совесть, неустанно напоминающую об ответственности за него, рассматривал как назойливую нездоровую эмоцию, препятствующую психологическому равновесию. Природа этой «странной» эмоции не объяснялась. Не могла быть объяснена — ни потоком спонтанных ассоциаций безвольного пациента, ни толкованием сновидений, ни подсознательными оговорками. И никакая психотерапия не была способна ее полностью уничтожить. В страдающих душевными недугами и часто даже во внешне нормальных людях, каким, например, считал самого себя, мистер Берри постоянно наблюдал некоторую двойственность, половинчатость совести, не способной ни до конца выиграть борьбу с разлагающими инстинктами, ни отказаться от нее окончательно. Он подозревал, что требовалась другая сила, другой источник, который подпитал бы ослабевшее нравственное начало в человеке и помог бы ему победить. Очевидно, что этой силой не мог быть психоанализ, не разрешающий дилемму, а лишь запутывающий ходы и выходы для и без того потерявшейся души.
Невероятно, но мистер Берри «обвинял» теперь Фрейда, которому поклонялся, словно идолу, все молодые годы, и в своей несостоявшейся личной жизни.
Нет, не спасали методы
Рассудок душевнобольного, как дом без хозяина, пребывает в хаосе и заброшенности. Кто наведет в нем порядок? Кто уберет паутину с окон, расставит по местам вещи и согреет его холодные углы? Очевидно, что фрейдизм с его псевдомистикой и гаданием на гуще подсознательного не способен на это. И разве и сам доктор Берри — пусть и с иной, чем у его подопечных способностью мыслить логически и поступать рационально, — не жертва той же леденящей душу безнадежности? Разве не просыпается и он по ночам с сосущим где-то «под ложечкой» страхом приближения старости и смерти? И чем дальше, тем сильнее этот страх. Да и кто в состоянии жить спокойно, зная свою конечность? Вот поэтому-то всякий раз (а с годами это чувство усилилось и разрослось), прикасаясь к оголенной душевной боли другого, ощущает он, эксперт в психологии и психиатрии, странную растерянность и, заглушая совесть, увеличивает и увеличивает дозы медикаментов, зная их вред, зная, что обратной дороги не будет.
Однако глубоко запрятав конфликт, доктор Берри по профессиональной инерции все же продолжал принимать пациентов. Как-никак ему уже стукнуло шестьдесят, ничего другого он делать не умел, и накопилась в нем усталость, и представлялось невозможным признать свое профессиональное поражение.
* * *
Ванесса же дни и ночи брела по немой пустыне, и такая же пустыня простиралась внутри нее. Холодная, мрачная. Любая мысль вызывала напряжение, а чувство вины за потерянного ребенка и смерть Андрея охватывало иногда с такой силой, что хотелось исчезнуть с лица земли. И вслед за виной или, может, вместе с ней появлялся страх. Властный и неконтролируемый, он так и сплющивал всю ее до бессмысленного пятна. Это почти физическое ощущение самой себя, как жалкого, ничтожного пятна было опустошающим.
Несколько последних дней она даже не выходила из дома, не вставала с постели. Артур, после долгих уговоров, привез жену в клинику доктора Берри рано утром. Ванесса едва осознавала происходящее. Ее мучил озноб и тревога. Сизый, будто изъеденный оспой воздух, застревал в легких при каждом вздохе. Рябило в глазах, стучало и нервно пульсировало в висках и в животе, ломило от каждого движения тело. Она знала это ощущение темной тяжести с детства, с того утра, когда вспоротое нутро виноградного поля поглотило ее: та же сырая, черная безысходность. «Зачем я выжила тогда? — подумала она. — Зачем? Для кого и для чего?».
Мужа попросили заполнить и подписать с согласия жены какие-то формы. Несколько минут он что-то обсуждал с доктором, потом Ванессу провели в кабинет и предложили сесть. В кабинете горела настольная лампа, посредине — стояла знаменитая фрейдовская кушетка. Когда-то, изучая психологию в колледже, она и предположить не могла, что станет участвовать в аналитическом сеансе в качестве пациентки. Что это было за время? На что она рассчитывала тогда? На какой исход — со всей этой преступной жизнью под чужим именем и двоемужеством? Может, безумие ее началось гораздо раньше, когда еще себя настоящую она запрятала, заковала, как животное, недостойное свободы... Вот возьмет сейчас и скажет этому напуганному доктору, кто она есть на самом деле. И все пусть знают, и Артур пусть знает, теперь ей уже совсем терять нечего... Злость поднялась и тут же сникла. Не хватило сил оформить ее в какую-либо эмоцию. Так и осталась Ванесса сидеть молча.
— Миссис Файнс, я — доктор Берри. Для того чтобы нам начать работать, мне необходимо задать вам некоторые вопросы. Хотел бы попросить вас отвечать, как можно полнее...
Ванесса не смотрела на доктора: он не имел значения. Не имели значения его возможные вопросы. Все было непоправимо безразлично.
— Миссис Файнс мне нужно ваше сотрудничество, — поправив нервным движением очки, сказал врач. — Можете ли вы объяснить, что вас беспокоит?
Глаза у доктора были выцветшие, а из-за стекол казались почти белыми. Пальцы рук в старческих коричневых пятнах подрагивали, когда он поднимал их с коленей. Несса подумала, что мистер Берри, наверное, сам не очень здоров и, похоже, страдает теми же симптомами, что и его пациенты.