Брешь

Ли Патрик

Другое дело, что и при благоприятном спуске он мог лишь попытаться сделать что-то лично, поскольку никакой возможности вызвать подмогу у него не было. Сотовый телефон, лежавший в рюкзаке, стал бесполезным в сорока милях от Фэрбенкса, а рация, служившая лучшим средством связи на шоссе, осталась в машине, на парковочной площадке возле топливного склада.

Но, хотя двигаться приходилось с величайшей осторожностью, ему трудно было оторвать взгляд от невероятного зрелища внизу.

Судя по всему, пилоты пытались посадить самолет: он лежал, развернутый кабиной вдоль долины, словно она представляла собой взлетно-посадочную полосу. Позади, более чем на три сотни ярдов, тянулись глубокие борозды проделанного им тормозного пути. Примерно на уровне середины

этого следа валялось правое крыло, оторвавшееся от корпуса при столкновении с торчавшим утесом. Лишь слепая удача не дала самолету превратиться в объятый пламенем ад: инерция увлекла корпус дальше по устилавшему дно долины снежному полю, помешав топливу воспламениться.

В остальном, учитывая обстоятельства, воздушное судно выглядело пострадавшим не так уж страшно. Хвост отломился и лежал, завалившись на левый стабилизатор, словно сломанная конечность, держащаяся на одной коже. Фюзеляж получил в тех местах пробоины, вертикальные щели в фут шириной, из которых торчали обрывки проводов и изоляции. Сквозь эти трещины Трэвис видел внутри корпуса лишь темное пространство, хотя с такого расстояния не различил бы ничего даже и при ярком освещении. Во всяком случае, никакого движения ни внутри, ни рядом с потерпевшим крушение самолетом заметно не было. Как и признаков того, что нечто подобное имело место раньше. Никто не вытаскивал из самолета припасы, не устраивал с ним рядом аварийный лагерь. Может быть, люди просто решили остаться внутри, как в укрытии? Или все получили столь серьезные повреждения, что вообще не могли двигаться?

Расстояние делало бесполезными попытки разглядеть, есть ли вокруг отпечатки ног. Снежное поле, примороженное в результате похолодания, сверкало так, что почти слепило, и с шестисотфутовой высоты было решительно невозможно углядеть, покидал ли кто-нибудь упавший самолет, чтобы поискать помощь.

Помощь. Прозвучав в сознании, это слово вернуло его к мысли, повергшей в растерянность. Как могло случиться, чтобы к месту крушения «Боинга-747» до сих пор никто не прибыл? Кстати — «до сих пор», это сколько времени? Господи, когда же случилась катастрофа?

Три дня назад — тут же пришел ответ. Три дня назад Трэвис услышал сквозь шум грозы скрежет рвущегося металла: сейчас это вспомнилось ему со всей отчетливостью. Теперь ясно, что он слышал звук чертова крушения.

Три дня — и никто не прибыл к месту катастрофы? Более того, не велось никаких поисков: за все время своего путешествия через горы Трэвис не видел поисковых самолетов или вертолетов, даже не слышал шума их моторов. И это при том, что гробанулась здесь не одномоторная «Сессна», вылетевшая незнамо куда без полетного плана и пропавшая без вести. Воздушные лайнеры с избытком оснащены разнообразнейшими системами связи: тут тебе и мощные радиостанции, и двусторонние спутниковые коммуникаторы, и, надо думать, какие-нибудь другие штуковины, о которых он даже и не догадывается. Даже если каким-то чудом все эти приборы накрылись одновременно, на диспетчерском пункте международного аэропорта в Фэрбенксе должны были зафиксировать последнее местонахождение самолета. Да уже через час после того, как прервалась связь, на поиски лайнера должны были выслать целую армию.

Трэвис добрался до узкого, постепенно расширявшегося вниз наклонного спуска. Он оказался труднее и круче, чем это выглядело издали, однако более пологого спуска в пределах видимости в обоих направлениях не наблюдалось. Пытаться спуститься здесь, по прямой, было бы сущим самоубийством, но переход наискось казался задачей хоть и нелегкой, но выполнимой. Ступив на склон, Трэвис обнаружил, что его поверхность по крайней мере отвечала имевшимся надеждам: была достаточно мягкой, чтобы обеспечить сцепление, но не глинистой и скользкой, что сулило бы дополнительные неудобства. Кроме того, спускаясь, приникнув к склону и держась за траву, риск потерять равновесие можно было свести к минимуму.

Спустя пятнадцать минут, припустив вдоль одной из борозд в дне долины, оказавшейся достаточно широкой

и глубокой, чтобы по ней мог проехать «Хаммер», Трэвис поравнялся с оторванным крылом, валявшимся, словно брошенная игрушка, рядом с отломавшим его скальным зубцом.

Стоило Трэвису оказаться на снежном поле, как в ноздри ударил запах авиационного топлива: снег был пропитан им насквозь. Едва сделав шаг, каждый его след тут же заполнялся розоватой жидкостью.

Теперь авиалайнер отделяло от него расстояние, меньшее, чем футбольное поле. Корпус развернуло на несколько градусов против часовой стрелки, так, что его левая, с неповрежденным крылом, сторона отсюда была видна лучше, чем правая.

А вот никаких следов на снегу вокруг так и не было видно.

Впереди над долиной высился хвост лайнера: даже с обломанным стабилизатором он вздымался над головой Трэвиса на высоту четырехэтажного дома. Вес левого крыла завалил корпус на левый борт, оба двигателя зарылись глубоко в снег. Пройдя мимо хвоста, он нерешительно остановился ярдах в десяти от крыла, между двумя бороздами, оставленными в снегу двигателями.

Все три трещины в фюзеляже, увиденные им сверху, находились на этой стороне корпуса. Ближайший пролом, до которого оставалось всего несколько шагов, был достаточно широк, чтобы туда можно было пролезть, а вот рассмотреть что-либо внутри, даже со столь близкого расстояния, не удавалось: там царила кромешная тьма. Иллюминаторы не помогали: из-за наклона корпуса в них лишь отражался снег.

Трэвис набрал полную грудь воздуха и что было мочи крикнул:

— Есть там кто-нибудь?

Его возглас был несколько раз отчетливо повторен эхом. Другого ответа не последовало.

Он подошел к пролому, опробовал на прочность металл по обоим его краям и осторожно залез внутрь корпуса…

Это был не пассажирский авиалайнер.

Глава

03

Внутреннее пространство, в которое проник Трэвис, было заполнено рядами инструментальных и приборных панелей и более всего напоминало ужатый в размерах пункт управления НАСА. Терминалы тянулись от хвоста до переборки в передней части секции, находившейся от него футах в тридцати. Привинченные к полу позади каждого терминала вращающиеся кресла остались на своих местах, а все, что не было закреплено, беспорядочно скатилось к левой стенке фюзеляжа.

Запах топлива хоть и оставался достаточно сильным, уступал место чему-то более свежему. Тоже казавшемуся знакомым. Во тьме, непроглядность которой лишь подчеркивали полосы попадавшего снаружи сквозь иллюминаторы и щели света, Трэвис определил этот запах еще до того, как различил его источник.

Кровь. То была кровь, растекшаяся под крошевом обломков. Растекшаяся под его ногами.

У него скрутило желудок, и он, отвернувшись к бреши в стене, высунул голову наружу, чтобы сделать вдох, и, хотя воздух снаружи был насыщен парами топлива, это помогло. Стараясь теперь не вдыхать слишком глубоко, Трэвис снова нырнул внутрь, поднял руку, загораживаясь от падавшего снаружи света, и внимательно всмотрелся в царивший внутри разгром в поисках того, что, как знал, должно было там находиться.

И разумеется, нашел, что искал. Они были там.

Среди обломков валялось около дюжины тел.

Точнее, на обломках. Не под ними, а над ними. Что было странно.

Придвинувшись и присмотревшись внимательнее, Трэвис понял, в чем дело, и в его желудке на месте недавней тошноты возник ледяной ком. Эти люди погибли не из-за авиакатастрофы. Каждая из жертв получила по две, легших очень близко одна к другой, пули в висок.

Он замер, прислушиваясь, стараясь уловить на борту признаки движения. Логика подсказывала ему, что убийца (или убийцы) вряд ли могли оставаться на борту. Самолет лежал в долине уже три дня, а массовое убийство, скорее всего, было свершено сразу или вскоре после аварийного приземления. Оставаться на борту самолета у стрелков не было никакого резона, а вот поводов убраться отсюда поскорее и подальше было более чем достаточно.