Бретер

Тургенев Иван Сергеевич

– Ну, полноте, не сердитесь... Слышите, Федор Федорыч, не сердитесь. Все к лучшему. Я очень рада вчерашнему объяснению... именно объяснению,-прибавила Маша.-Для чего, вы думаете, я заговорила с вами об этом? Для того чтоб пожаловаться на господина Лучкова? Полноте! Я забыла о нем. Но я виновата перед вами, мой добрый друг... Я хочу объясниться, попросить вашего прощенья... вашего совета. Вы приучили меня к откровенности; мне легко с вами... Вы не какой-нибудь господин Лучков!

– Лучков неловок и груб,-с трудом выговорил Кистер,- но...

– Что: но? Как вам не стыдно говорить: но? Он груб, " неловок, и зол, и самолюбив... Слышите: и, а не но,

– Вы говорите под влиянием гнева, Марья

Сергеевна,- грустно промолвил Кистер.

– Гнева? Какого гнева? Посмотрите на меня: разве так гневаются? Послушайте,-продолжала Маша,-думайте обо мне, что вам угодно... но если вы воображаете, что я сегодня кокетничаю с вами из мести, то... то...-слезы навернулись у ней на глазах,-я рассержусь не шутя.

– Будьте со мной откровенны, Марья Сергеевна...

– О глупый человек! О недогадливый! Да взгляните на меня, разве я не откровенна с вами, разве вы не видите меня насквозь?

– Ну, хорошо... да; я верю вам,- с улыбкой продолжал Кистер, видя, с какой заботливой настойчивостью она ловила его взгляд,- ну, скажите же мне, что вас побудило назначить свидание Лучкову?

– Что? сама не знаю. Он хотел говорить со мной наедине. Мне казалось, что он все еще не имел время, случая высказаться. Теперь он высказался! Послушайте: он, может быть, необыкновенный человек, но он-глуп, право... Он двух слов сказать не умеет. Он просто невежлив. Впрочем, я даже не очень его виню... он мог подумать, что я ветреная, сумас.шед-шая девчонка. Я с ним почти никогда не говорила... Он точно возбуждал мое любопытство, но я воображала, что человек, который заслуживает быть вашим другом...

– Не говорите, пожалуйста, о нем как о моем друге,- перебил ее Кистер.

– Нет! нет, я не хочу вас рассорить.

– О боже мой, я для вас готов пожертвовать не только другом, но и... Между мной и господином Лучковым все кончено!
– поспешно прибавил Кистер.

Маша пристально взглянула ему в лицо.

– Ну, бог с ним!-сказала она.-Не станемте говорить о нем. Мне вперед урок. Я сама виновата. В течение нескольких месяцев я почти каждый день видела человека доброго, умного, веселого, ласкового, который...-Маша смешалась и замешкалась,-который, кажется, меня тоже... немного... жаловал... и я, глупая,-быстро продолжала она,-предпочла ему... нет, нет, не предпочла, а...

Она потупила голову и с смущением замолчала. Кистеру становилось страшно. "Быть не может!" - твердил он про себя.

– Марья Сергеевна!-заговорил он наконец. Маша подняла голову и остановила на нем глаза, отягченные непролитыми слезами.

– Вы не угадываете, о ком я говорю?
– спросила она. Едва дыша, Кистер протянул руку. Маша тотчас с жаром схватилась за нее.

– Вы мой друг по-прежнему, не правда ли?.. Что я: вы нс отвечаете?

– Я ваш друг, вы это знаете,- пробормотал он.

– И вы не осуждаете меня? Вы простили мне?.. Вы понимаете меня? Вы не смеетесь над девушкой, которая накануне назначила свидание одному, а сегодня говорит уже с другим, как я говорю с вами... Не правда ли, вы не смеетесь надо мною?..- Лицо Маши рдело; она обеими руками держалась за руку Кистера...

– Смеяться над вами,-отвечал Кистер,-я... я... да я вас люблю... я вас люблю!..-воскликнул он. Маша закрыла себе лицо.

– Неужели ж вы давно не знаете, Марья Сергеевна, что я люблю вас? Х

Три недели после этого свиданья Кистер сидел один в своей комнате и писал следующее письмо к своей матери:

"Любезная матушка!

Спешу поделиться с вами большой радостью: я женюсь. Это известие вас, вероятно, только потому удивит, что в прежних моих письмах я даже не намекал на такую важную перемену в моей жизни,- а вы знаете, что я привык делиться с вами всеми моими чувствами, моими радостями и печалями. Причины моего молчания объяснить

вам легко. Во-первых, я только недавно сам узнал, что я любим; а во-вторых, с моей стороны, я тоже недавно почувствовал всю силу собственной привязанности. В одном из первых моих писем отсюда я вам говорил о Перекатовых, наших соседях; я женюсь на их единственной дочери, Марии. Я твердо уверен, что мы оба будем счастливы; она возбудила во мне не мгновенную страсть, но глубокое, искреннее чувство, в котором дружба слилась с любовью. Ее веселый, кроткий нрав вполне соответствует моим наклонностям. Она образованна, умна, прекрасно играет на фортепьяно... Если б вы могли ее видеть!! Посылаю вам ее портрет, мною нарисованный. Нечего, кажется, и говорить, что она во сто раз лучше своего портрета. Маша вас уже любит, как дочь, и не дождется дня свидания с вами. Я намерен выйти в отставку, поселиться в деревне и заняться хозяйством. У старика Перекатова четыреста душ в отличном состоянии. Вы видите, что и с этой, материальной, стороны нельзя не похвалить моего решения. Я беру отпуск и еду в Москву и к вам. Ждите меня недели через две, не более. Милая, добрая маменька-как я счастлив!.. Обнимите меня..." п т. д.

Кистер сложил и запечатал письмо, встал, подошел к окну, выкурил трубку, подумал немного и вернулся к столу. Он достал небольшой листок почтовой бумаги, тщательно обмакнул перо в чернила, но долго не начинал писать, хмурил брови, поднимал глаза к потолку, кусал конец пера... Наконец он решился-и в течение четверти часа сочинил следующее послание:

"Милостивый государь Авдей Иванович!

Со дня вашего последнего посещения (то есть в течение трех недель) вы мне не кланяетесь, не говорите со мной и как бы избегаете моей встречи. Всякий человек, бесспорно, в своих поступках волен; вам угодно было прекратить наше знакомство-и я, поверьте, не обращаюсь к вам с жалобой на вас же самих; я не намерен и не привык навязываться кому бы то ни было; мне довольно сознания моей правоты. Я пишу к вам теперь - по чувству долга. Я сделал предложение Марье Сергеевне Перекатовой и получил ее согласие, а также и согласие ее родителей. Сообщаю это известие - прямо и непосредственно вам, для избежания всяких недоразумений и подозрений. Откровенно признаюсь вам, М. Г., что я не могу слишком заботиться о мнении человека, который сам не обращает малейшего внимания на мнения и чувства других людей, и пишу к вам единственно потому, что в этом случае я не хочу даже подать вида, как будто поступал или поступаю украдкой. Смею сказать: вы меня знаете - и не припишете моего теперешнего поступка какому-нибудь другому, дурному чувству. В последний раз говоря с вами, не могу не пожелать вам, в память нашей прежней дружбы, всевозможных земных благ.

С истинным уважением остаюсь, М. Г., ваш покорный слуга

Федор Кистер".

Федор Федорович отправил эту записку по адресу, оделся и велел заложить себе коляску. Веселый и беззаботный, ходил он, напевая, по своей комнатке, подпрыгнул даже раза два, свернул тетрадь романсов в трубочку и перевязал ее голубой ленточкой... Дверь отворилась-и в сюртуке, без эполет, с фуражкой на голове, вошел Лучков. Изумленный Кистер остановился среди комнаты, не доделав розетки.

– Вы женитесь на Перекатовой?
– спросил спокойным голосом Авдей.

Кистер вспыхнул.

– Милостивый государь,-начал он,-входя в комнату, порядочные люди снимают шапку и здороваются.

– Извините-с,-отрывисто возразил бретер, и снял фуражку.- Здравствуйте.

– Здравствуйте, господин Лучков. Вы меня спрашиваете, женюсь ли я на девице Перекатовой? Разве вы не прочли моего письма?

– Я ваше письмо прочел. Вы женитесь. Поздравляю.

– Принимаю ваше поздравление и благодарю вас. Но я должен ехать.

– Я желал бы объясниться с вами, Федор Федорыч.