Бриг «Артемида»
Шрифт:
Офицеры уже курили. Их лица за синим дымом были спокойны и доброжелательны. Никто не собирался упрекать доктора за неторопливость. Запах сигар был сладковатым, и Грише думалось, что так, наверно, пахнут цветущие заросли на Гваделупе. Но…виделось и нехорошее. Будто в зарослях прячется тощий человек в розовом атласном камзоле, с тонкой улыбкой под черными усиками и стальными глазами. И ждет, когда Гриша подойдет поближе.
Может, и хорошо, что не будем заходить на Гваделупу, подумал Гриша.
3
– Времена менялись, – сказал Петр Афанасьевич. – Как известно, беззаветный
Во Франции возникли новые веяния, возрождалась вера в Бога. Перестали разрушать церкви и разрешили службы. И Юг на Гваделупе стал защищать священников. Не потому, что стал верующим, а потому, что „значит, так надо“… Затем его вызвали во Францию, и многие думали: тут-то ему и конец! Ответит за прежние злодейства. Но Юг вернулся на Гваделупу в новом высоком звании и с новыми полномочиями. Теперь он был уже не республиканцем, а сторонником Бонапарта.
Бонапарт, как известно, произвел переворот и еще до того, как объявил себя императором, он сделался диктатором Франции – ее генеральным консулом. Он не был уже республиканским генералом. Новая роль требовала нового поведения. Бонапарту стало известно, что белые плантаторы на Гваделупе и других островах архипелага страдают от бесчинств негритянской армии, от освободившихся рабов, от невозможности нормально вести хозяйство, и он вполне логично (со своей точки зрения) решил: все должно стать как прежде.
„Я политик и солдат, – говорил бывший комиссар Конвента Виктор Юг. – Я делаю то, что от меня требует моя страна“. Страна в лице Бонапарта требовала возродить рабство, и Юг начал возрождать его на всех Малых Антилах. Сил для этого хватало. Бонапарт послал туда эскадру под командой своего тестя адмирала ле Клерка.
Не так давно в этих же местах Юг на площадях городов и поселков громко читал конституцию республики и указы об уничтожении рабства. Раздавал всем трехцветные кокарды и клялся в своей преданности идеалам свободы. Теперь с той же энергией он оглашал декларации, что бывшие рабы обязаны – под угрозой смерти – вернуться к прежним хозяевам и повиноваться им беспрекословно. Черные батальоны во главе с офицерами – неграми и мулатами – приготовились к отпору. Бывшие рабы толпами уходили в джунгли… Это можно назвать по-всякому: метяжом, борьбой за свободу, гражданской войной. Историки называют это „Кампания тысяча восемьсот второго года“.
Юг залил кровью острова, в том числе и Гваделупу. Там погибло около десяти тысяч человек. Французским солдатам, приплывшим с ле Клерком из Франции, не было дела до судьбы туземцев, они выполняли свою миссию. Солдаты Гваделупы сопротивлялись как могли. Я читал, как недалеко от города Бас-Тер солдаты ле Клерка осадили в одном форте республиканцев. Тех было около трехсот человек. Они держались, сколько могли, потом впустили осаждавших в ворота, а командир форта, полковник-мулат Луи Дельгре, крикнул „да здравствует свобода!“ и приказал взорвать пороховые запасы. Погибли все… Видимо, это был один из последних актов той
– Бывает и хуже, – бесцветным голосом заметил лейтенант Новосельский. – Есть места, где рабство не отменили до сей поры.
– Что вы имеете в виду? – спросил сквозь сигаретный дым лейтенант Стужин.
– Я, собственно говоря, имел в виду Кубу. А вы, очевидно, решили, Александр Гаврилович, что Российскую империю?
– Я рад, что не ее,– сухо отозвался Стужин. – Ибо нет ничего общего между системой, основанной на безраздельном всевластии и чудовищных издевательствах над чернокожими, и сложившейся исторически крепостной взаимосвязью в нашей стране. Эта взаимосвязь в основе своей содержит отеческое попечение дворянством громадной и пока еще не просвещенной, не готовой к самостоятельной жизни массы…
– Это звучит весьма академично, – подал голос лейтенант Новосельский. – Однако такие суждения кое у кого могут вызвать разные несогласия…
– Каковые и привели к выступлению на Сенатской площади три десятка лет назад, – вставил Митя.
– Вас, гардемарин, в ту пору не было на свете, – раздраженно сказал Стужин. – Не думаю, что у вас есть право судить о тех событиях.
– А я и не сужу, господин лейтенант. Я кон-ста-ти-рую… Мы ведь говорим об истории вообще, и я привел один из известных примеров…
– Господа, у моряков есть обычай держаться подальше от политики, – мягко напомнил командир „Артемиды“. – Мы люди военные…
– Однако же, Николай Константинович, и военным порой приходится делать выбор, – возразил Новосельский. – Вроде тех солдат в форте. Как умереть и во имя чего…
Старший офицер Стужин сказал угрюмо:
– Едва ли они делали выбор. Скорее всего, их чернокожий полковник, фанатик, швырнул в пороховой погреб факел, не думая о судьбах нескольких сотен человек. И обрек их гибели – бессмысленной, поскольку война все равно была проиграна. Не думаю, что он попал в царство небесное, поскольку пренебрег заповедью „Не убий“…
И вдруг заговорил штурман:
– Однако же, Александр Гаврилович, в одной из недавних бесед вы осуждали другого офицера за поступок, противоположный тому, о котором говорим. Я вспоминаю о капитане второго ранга Стройникове, который не стал взрывать свой фрегат „Рафаил“, оказавшийся в безнадежном окружении турок…
– Это совершенно разные вещи! Стройников просто струсил!
– Полноте, Александр Гаврилович, – усмехнулся похожий на маршала Нея лейтенант Новосельский. – Боевой офицер, не раз бывавший в сражениях, награжденный „Георгием“ и золотым оружием, „просто струсил“. Он объяснял, что послушался матросов, которые не хотели подвергать себя бессмысленной гибели…
– Может, он тоже вспомнил о царстве небесном, а? – добавил штурман.
Стужин сел прямо.
– Извините, Иван Данилович, но, не будучи в полной мере морским офицером, вы, видимо, не можете разобраться в тонкостях кодекса…
– Александр Гаврилович! – возвысил голос командир. – Иван Данилович ходил в кругосветное плавание с капитаном Гагемейстером в те времена, когда мы с вами еще не начали просиживать штаны в Корпусе. При чем здесь эполеты!
Стужин сказал деревянным голосом: