Бриг «Артемида»
Шрифт:
Гриша выбрался на палубу. Очень быстро сгущалась темнота, звезды были похожи на дрожащих серебряных жуков. Старый, очень тонкий месяц готовился утонуть в океане. Он был похож на кораблик медно-красного цвета. Не такой он был, как над Туренью, а совсем запрокинутый на спину – оба рога одинаково торчали вверх…
Гриша пошел на то место, откуда утром увел его доктор. Рядом не было никого. Светил над входом в кормовую надстройку слабый фонарь. Гриша вытащил из кармана кнопа. Вот сейчас – взять да и кинуть, и одной тяжестью на душе станет меньше… Стеклянные
Он ведь и правда был ни при чем. Не виноват в том, что смастерил его именно Семен Вялый. Он, этот кноп, был сам по себе и… может быть, он и правда был живой. По-своему… Тоже что-то чувствовал, чего-то хотел, чего-то боялся…
– Не бойся… – хмуро сказал Гриша. – Не брошу…
Он решил, что завтра поднимется на марс и привяжет кнопа под решетчатым настилом. Никто его, маленького, там и не заметит. Пусть живет плетеный головастик на высоте, смотрит оттуда на океан. Это будет его судьба…
Месяц почти утонул, светились только два медных кончика. Будто сами по себе жили в темноте.
Кто-то подошел, стал рядом с Гришей.
– Я посылал за тобой матроса, да он не сыскал, – сказал Николай Константинович Гарцунов. – Я уж затревожился: не случилось ли чего.
«А вы его, матроса-то, отхлещите, как Вялого…» – чуть не вырвалось у Гриши. Но он только повел плечом.
– Что ты здесь делаешь? – помолчав, спросил Гарцунов.
– Стою…
– Да… Я вижу, у тебя несладко на душе, не так ли?
Гриша опять повел плечом. Гарцунов сказал с задавленным недовольством:
– Ты все-таки ответь… когда спрашивает командир.
– Я не знаю, что отвечать… Ну да, несладко… – и чуть не добавил: «Ну и что дальше?»
– Не знал я, что у тебя столь чувствительная натура… Видимо, я виноват: взявши в плавание, не уделял тебе должного внимания, мало беседовал с тобой… – скомканно выговорил Гарцунов. – Учту на будущее…
– Не надо… Николай Константинович… – Секунду назад Гриша не думал говорить такое, и вдруг вырвалось само собой.
– Что… не надо, Гриша?
– Учитывать это… будущее… Я ведь все равно не пойду в Корпус.
– Вот как? – помолчав, сказал командир брига.
Гриша то ли выдохнул «да», то ли просто вздохнул. Во рту с утра оставался еще слабый запах мяты.
– А позволь узнать, отчего такое решение? – вполголоса спросил Гарцунов.
– Я… не знаю, как сразу объяснить. От многого…
– Понимаю… Это многое накопилось и теперь превратилось в опасение. Ты признался вчера, что у тебя после шквала явился страх перед океаном… Но ведь это преодолимо. Сперва такое случается иногда и со взрослыми моряками, а потом приходит привычка. Главное в море – делать свое дело, и страх пропадает. И у тебя будет так же. Ты же не трус…
– Я про тот страх теперь и не думаю. Не в нем дело…
– Так в чем же?
– В том… что было сегодня, – через силу сказал Гриша.
Капитан помолчал, стараясь (или делая вид, что старается) со всей серьезностью проникнуть в Гришины слова. Наконец
– Ну… а что такого случилось сегодня? Наказали матроса, который совершил воровство. Это было необходимо. Кстати, заступились как раз за тебя. Ведь именно ты пострадал от этого шельмеца…
– Но я же просил не делать этого! Я не хотел… чтобы из-за меня…
– Мало ли что ты просил, голубчик. Дело не только в тебе… Не знаю, поймешь ли ты меня, но попробуй… Есть законы, которые регулируют отношения в разных сообществах. И в нашем, корабельном, тоже. А ежели прощать человеческие подлости, сообщество рассыплется…
– А вот так… с человеком поступать…
– Что? Говори…
– Тоже подлость… – выговорил Гриша, понимая, что может обрушить на себя командирский гнев.
Гнева не было. Гарцунов помолчал и сказал с печалью:
– С такими убеждениями, Булатов, вам следовало записаться в декабристы. Но вы опоздали почти на тридцать лет…
Гриша молчал, с натугой вспоминая, кто такие декабристы. Гарцунов проговорил уже иным тоном:
– Мне кажется, дело тут в другом. Гардемарин Невзоров недавно рассказал мне о вашем споре. Он объяснил тебе, что в Корпусе к кадетам применяют иногда те же меры воспитания, и ты будто бы испугался…
Гриша не сдержался, хмыкнул со злостью.
Гарцунов продолжал:
– Бояться не следует. При должном прилежании и поведении ты никогда не подвергнешься таким мерам…
– Невзоров ничего не понял, – устало сказал Гриша. Он смотрел, как медные рожки месяца прячутся за горизонт. Было душно, звезды сделались тусклыми.
– Так чего же не понял Невзоров? – с мягкой настойчивостью подтолкнул разговор капитан.
– Он подумал, что я боюсь за себя… Ну да, я за себя, только… не того, что станут бить… Уж как-нибудь стерпел бы, наплевать… Я испугался иного…
– Чего же?
– Того, что… – Гриша проглотил комок и будто шагнул за борт. – Что меня там сделают таким же, как вы…
– Я?! – как-то по-мальчишечьи удивился Гарцунов.
– Не вы один, а вообще… господа офицеры…
Он снова был готов к командирскому гневу, и снова гнева не было. Просто Гарцунов опять перешел на казенный тон:
– Чем же, Булатов, не угодили вам офицеры брига «Артемида»?
– Я не про бриг, а про всех… Не хочу, чтобы меня тоже научили… отдавать такие приказы, как сегодня…
– О-о-о… – протянул Николай Константинович. – Это уже глубокие суждения. Целая философия…
Гриша слышал о том, что такое философия. Доктор как-то объяснял в одной из бесед про ученых. Но сейчас Гриша приподнял плечи и сказал:
– Не знаю…
– При такой философии стать офицером во флоте или в армии, конечно же, невозможно. Командиром может быть лишь тот, кто умеет при необходимости подавить в себе жалость к подчиненным. И не только в случае, как сегодня, это как раз пустяк. Иногда приходится посылать на смерть сотни, а то и тысячи людей. А как иначе?… Иначе – поражение и бесчестие… Ты, по-моему, слышал в кают-компании разговор о командире фрегата «Рафаил»?