Бриллиант
Шрифт:
Дверь кабинета была закрыта, но не заперта, и, медленно повернув ручку, я толкнула дверь, услышав болезненный стон стержней, заставивший меня скорчить гримасу и съежиться. Но достаточно скоро я оказалась внутри, снова прикрыв дверь и скрывшись из вида любого человека, оказавшегося в прихожей.
Оглядываясь, я увидела тяжелые книжные шкафы из красного дерева, полностью занимавшие две стены, заполненные томами в кожаных переплетах, периодическими изданиями и книгами с тайным или более общим содержанием по беллетристике и поэзии, томами классических мифов, книгами по истории, географии и рассказами о путешествиях, и даже медицине. В любое другое время, если бы моя голова не была занята печальными и грустными мыслями, я, возможно, задержалась бы здесь на долгие часы, погрузившись в изучение этого собрания. Но сегодня мое внимание было сконцентрировано только на одной вещи: на маленькой
Напротив двери возвышался серый мраморный камин, покрытый бархатом цвета ржавчины. На нем громоздились пепельницы, глобус, маленькие хрустальные шары, гравированные медные часы и стеклянный купол, внутри которого находилась большая угольно-черная ворона, чересчур слащавая и уродливая. Ее темный открытый клюв издавал свист; золотые глаза вспыхивали, глядя на крошечную коричневую мышь, лежавшую у ее лап, навечно застывшую в момент испуга перед тем, как быть съеденной. От этого зрелища я вздрогнула.
В глубоких углублениях с двух сторон от очага были встроены два высоких крепких буфета, каждый с замком и цепью. Перед ними стояла пара одинаковых сильно потертых коричневых кожаных кресел. Напротив стены, загроможденной полками, находился зеленый бархатный шезлонг, усыпанный старыми газетами и несколькими порванными конвертами, там также лежала трость Тилсбери с серебряным набалдашником и черная шапочка для похорон, упавшая на пол.
Его стол был размером почти во всю ширину этой комнаты, высотой чуть ниже окна. Ряд сырых, необработанных драгоценных камней неясного тусклого цвета выстроился в линию на маленькой полке над ним, а на самой зеленой кожаной поверхности находилось множество эмалированных и серебряных ручек, банок с чернилами, пресс-папье, ножей для бумаги и луп. Несколько листов бумаги были неаккуратно сложены, среди них, хотя я пыталась отвести взгляд, я увидела свидетельство о смерти мамы. Кроме того, я нашла множество банковских книжек и чеков, все со счетами на разные имена, истинный след финансовой интриги, и больше всего, как я предположила, они скрывали источники компенсации, которую он, конечно, получил в обмен на бриллиант.
Наконец на маленьком медном подносе для писем я заметила пять или шесть печатей для писем и, аккуратно взяв одну, спрятала ее в глубокий карман своей юбки. Затем, не оглядываясь, я быстро покинула эту комнату. Мне показалось, что эта задача оказалась слишком легкой, и широко улыбалась своему успеху. Возвратившись к бюро в гостиной, я взяла ручку и немного бумаги и затем отправилась в свою комнату, где начала писать.
Сначала я написала очень короткие сообщения.
Мои дорогие кухарка и мистер Моррисон, я не могу выразить радость, которую вы доставили мне, придя на похороны мамы. Я знаю, как довольна она была бы, узнав, что вы присутствовали там, чтобы в последний раз с ней попрощаться. Пожалуйста, не волнуйтесь обо мне, поскольку я, как вы видели, нахожусь в очень хороших руках мистера Тилсбери, и, хотя трудно продолжать жить без мамы, вы можете быть уверены, что мой муж заботится о моем здоровье и благосостоянии.
Я надеюсь, что у нас будет возможность встретиться еще раз, прежде чем мы с мистером Тилсбери уедем, чтобы начать новую жизнь в Америке. Но если не сможем, тогда я говорю прощайте, искренне надеясь, что мы все-таки увидимся.
Фамилию я не поставила. Написать Уиллоуби я больше никогда не смогу, а Тилсбери — не поднимается рука.
Затем я написала второе письмо настоящему адресату своего письма.
Дорогой Чарльз!К своему глубокому стыду и сожалению, я прочитала твое письмо только этим утром, и в то время как ты ждал снаружи, в темноте я лежала здесь в своей комнате, одна, мучаясь от бессонницы, и не знала, что ты был рядом.
В скором времени, я надеюсь, мне будет позволено увидеться здесь на Парк-стрит с Моррисонами. Я хочу известить их об этом при условии, что это письмо мне разрешат отправить, а письмо к тебе я спрячу между его листками. И если ты читаешь его теперь, мой план оказался успешным.
Тилсбери решил, что мы очень скоро уедем в Америку, умудрившись подделать бумаги, доказывающие, что я являюсь его женой (хотя он женился на маме), что Нэнси, которая была также там в церкви, могла бы засвидетельствовать… если бы захотела. Теперь я полностью под его контролем, будучи несовершеннолетней, не имея никаких собственных средств. Случилось то, чего ты боялся, хотя никто не мог представить
Если, выслушав это тяжелое признание, ты все еще желаешь видеть меня, я могу подумать только об одном пути, но даже и он сомнителен. Но если Моррисоны помогут и пригласят к себе на Бэсли, то есть шанс, что он мне позволит поехать, хотя, скорее всего, конечно, меня будут сопровождать, поскольку мне нельзя выходить одной. И если бы все удалось, я могла бы притвориться, что у меня жар или обморок, что-то, чтобы суметь выйти одной… так, чтобы мы с тобой смогли бы недолго побыть вместе. Только мы должны действовать очень быстро. У нас в запасе очень мало времени. При мысли о нашей встрече у меня на глаза наворачиваются слезы, и я боюсь, что мы никогда больше не увидимся. Хотя, если Бог действительно существует, в чем я начала сомневаться после событий прошлого года, тогда, конечно, Он должен уравновесить мучения, которые я испытала, и наградить меня еще одним моментом встречи с тобой.
Если Моррисоны беспокоятся обо мне, что, я знаю, так и есть, тогда, возможно, они помогут… но они должны сначала подумать и о себе и поступить так, как будет лучше и безопаснее для всех.
Пока я могу только ждать и надеяться.
Убрав это письмо в карман юбки, где оно оказалось бок о бок с маленькой, драгоценной печатью, и спустившись вниз с запиской Моррисонам в руке, я прошла через прихожую и внезапно подумала о том, могла ли я сбегать к почтовому ящику прямо сейчас. Мне осталось только написать на конверте адрес, поставить черную печать и оставить дверь немного приоткрытой. Я поняла, что сбегаю туда и обратно в мгновение ока. Я стояла, раздумывая, набираясь храбрости и слушая тяжелые удары старинных часов, каждая взвешенная секунда которых беспокоила и ободряла меня… но когда я наконец дернула за ручку, то обнаружила, что дверь заперта — без ключа я не смогла бы выйти.
Хотя это меня расстроило, я решила сохранять спокойствие и, отойдя, положила письмо на стол в гостиной, зная, что там его точно заметят, и не только глумливая Парвати. Я оставила конверт совсем чистым на всякий случай, чтобы некая добрая душа не решила отправить его за меня, таким образом, оставив его без секретного вложения. Больше я не могла ничего поделать и возвратилась в зеленую комнату, чтобы побыть сыном… и ждать.
Когда я услышала, что Уильям возвратился, я спустилась в залу, спрашивая его, не могли бы мы прогуляться вместе и одновременно отправить мое письмо.
— Мне жаль, мэм, — ответил он, — но ничего нельзя отправлять без разрешения мистера Тилсбери.
Конечно, я была глупа, не подумав об этом, и в тот день так ничего не отослала. Но я цеплялась за остатки надежды, никогда не думая о том, что мне могут помешать.
Когда тем вечером я легла спать, Тилсбери еще не возвратился. После беспокойной ночи я встала рано, помогая Нэнси кормить и одевать Адама, затем отнесла моего сына вниз, чтобы узнать, вернулся ли его отец и видел ли он мое письмо. План должен был скоро сработать или провалиться.
Он уже сидел в столовой, бодро поприветствовав меня и сказав, как рад, что я чаще стала выходить из своей комнаты и провожу больше времени с ребенком.
Тем утром, когда Уильям тихо прислуживал за столом, мы, должно быть, являли сцену благополучной семейной жизни.
Как будто перед важной репликой, Тилсбери прочистил горло и сказал:
— Я видел твое письмо, оставленное в гостиной. Я думаю его тон, возможно, немного восторженный относительно того, как хорошо о тебе беспокоятся здесь.
Мое сердце начало биться, хотя я пыталась сохранить спокойствие, изображая безразличие и опасаясь, что допустила ошибку, и он, возможно, уже догадался о моем плане.
— Ах да, мое письмо. Я почти забыла об этом! Я действительно спрашивала Уильяма, не могли бы мы отправить его вчера, но он не чувствовал себя вправе допустить такую вольность, пока вы не разрешите.
Дворецкий стоял рядом у двери, как будто не слыша моих слов.
— Возможно, — продолжила я, — если мне разрешат выйти на прогулку сегодня, я могла бы отправить его. Я хочу передать пару слов моим друзьям. Кухарка была столь расстроена на похоронах, и когда мы немного побеседовали после, ну, в общем, мне больно думать, что я, возможно, никогда не увижу ее снова… если мы действительно должны покинуть Англию.