Британец
Шрифт:
Ты слышал, как итальянцы ходили по каюте между положенными на полу матрасами и, судя по шорохам, одевались, слышал, как они рылись в своих вещах и, прежде чем они что-то сказали, понял, что сегодня опять предстоит выслушивать жалобы. Это тебя не удивляло, — ведь итальянцы приехали в Англию по своей доброй воле, а тут вдруг оказалось, что прав у них не больше, чем у самых бесправных — изгнанников, людей, с которыми им еще недавно и в голову не пришло бы сравнивать себя. Итальянцы рассказали тебе свою историю, словно именно от тебя ожидали опровержения любых подозрений в их адрес, рассказали, что родом оба из окрестностей Пармы и уехали на заработки еще десять лет назад,
— Лондонские господа пусть делают что угодно, но если кто опять посмеет обозвать меня фашистом… — в сотый раз начал один из них, и пошла дикая жестикуляция, как будто он сбивал пыль со своих плеч. — Да чтоб я стерпел такое от чурбанов, которые готовы всю жизнь жрать треску с чипсами!
А другой:
— Брось-ка ты мускулами играть!
И опять первый:
— Видели бы эти надутые чинуши своих земляков, когда те заявились на Чарринг-Кросс-роуд и давай ползать на брюхе перед посольскими шишками! И поднимать тосты за дуче!
И второй застонал:
— Да ведь тут, на корабле, плевать все хотели на твою болтовню, даже если б у тебя были доказательства, что в клуб пожаловало правительство в полном составе!
И ты вдруг вспомнил Пивовара, — в луже блевотины он валялся у двери бывшей фотолаборатории, часов десять вечера было, но он успел нализаться до скотского состояния, вылакал свою порцию, а потом выклянчивал у всех остатки; ты вспомнил, как он лежал там и непрерывно скулил, точно большая собака с грустными глазами, и бормотал какую-то невнятицу о своих детках, а под конец стал размазывать по щекам слезы, когда вы со стюардом приволокли его в каюту.
…Отец в белом костюме стоял на палубе, с бокалом вина в руке, он позвал тебя, потом еще раз сделал знак подойти, а корабль находился в крохотной круглой бухточке с полосой пальм вдоль всего берега, ты увидел, что отец стоит на ярком солнце, и весь воздух, казалось, был полон света, несмотря на ранний утренний час, и небо было чистое, блекло-голубое, а вдали у края — прозрачное, и ничего, совсем, совсем ничего за ним не скрывалось, и когда ты подошел, отец, обхватив тебя за плечи, сказал:
— Хорошо, что ты здесь, Габриэль!
И ты понял, что правильно сделал, не отправившись вместе со всеми, — они решили устроить пикник под пальмами и уже проплыли полпути на лодках, присланных с берега, — и постарался держаться как можно непринужденнее:
— Ты сказал, нам надо поговорить?
И он помедлил — ты хорошо знал эту его привычку.
— Ничего срочного, но все-таки нужно обсудить кое-какие мелочи, если ты не против.
Действительно, он предложил это еще в первый день вашего путешествия и потом все отводил тебя куда-нибудь в
— Ты должен позаботиться о матери, Габриэль, — вот что он теперь сказал, причем так, будто вовсе не к этому все время подбирался. — Я беспокоюсь о ней.
И ты посмотрел на лодки, стараясь разглядеть там мать с ее мужем, в этих широких шлюпках, прикрытых тентами от солнца и скользивших по воде необычайно ровно, ты увидел голые блестящие спины черных гребцов, то встававших, то снова садившихся и налегавших на весла, только когда лодка замедляла ход, и ты различил темные штрихи вперемежку со светлыми пятнами и сверкающими бликами на воде; ты знал, что мать тоже там, среди женщин в белых нарядах и мужчин в костюмах защитного цвета, мужчины, точно сговорившись, сутра пораньше явились в тропических шлемах, да, конечно, она, в шляпе с громадными полями, тоже находилась там в те минуты, когда отец говорил с тобой.
— Я заметил, в последнее время она очень осунулась, — он чуть повысил голос, — наверное, слишком близко принимает к сердцу эти вещи…
И ты вспомнил, как она увлеченно разглядывала торговцев, которые буквально за минуту до отхода вашего корабля приплыли на плотах и длинными шестами стали поднимать на палубу свои товары, — и тебе страшно захотелось спросить: «Какие вещи, отец? Какие?» — захотелось бросить ему в лицо, что он сам должен иначе вести себя, не прятаться от матери из-за своей секретарши, — потому что он именно прятался, сразу, едва ступив на корабль, начал прятаться, — и ты молча уставился на далекую пальмовую кайму, чуть выше которой воздух, несмотря на ранний час, от зноя казался густым и застывшим.
— Она и раньше была слишком впечатлительна, — продолжал он. — Что поделаешь, это у них в семье. Позаботься о ней — надо, чтобы она успокоилась.
И ты вдруг испугался: а может, она в опасности, может, сойдет сейчас на берег и больше не вернется, и ты слушал рассеянно, а он, подняв подзорную трубу и глядя на берег, ни с того ни с сего заговорил вдруг о Кларе, сказал, что ты все-таки должен познакомить его со своей девушкой, если уж встречаешься с ней постоянно; тем временем на верхней палубе судовой оркестр, по просьбе отца исполнявший вальс, перестал играть, музыканты убрали инструменты, разошлись, но некоторые остановились у края плавательного бассейна, словно ждали команды, чтобы вниз головой броситься в воду.
Прошло несколько мгновений — корабль вдруг содрогнулся со стоном — ты прислушался и лишь затем рискнул перейти в наступление:
— Я все еще жду, что ты объяснишь, почему всех нас пригласил в путешествие, а не отправился отдыхать со своей секретаршей.
И он не отказал себе в удовольствии, ответил одной из тех фразочек, какими — так он, видимо, думал — может блеснуть в роли немолодого щедрого хозяина, которую он играл: