Бронепароходы
Шрифт:
Иван Диодорович вспоминал свою жизнь. Он ведь и вправду потерял всё. Сашка, сын, покончил с собой. Ефросинья, жена, умерла. Погиб Дмитрий Платоныч Якутов — самый надёжный друг. Большевистская власть запретила Нерехтину его главное дело и отняла пароход. Большевик пришёл и убил двух парней из его команды… Конечно, команда и словом не упрекнула капитана… так ведь, похоже, некого было упрекать. Капитан кончился. От былой полноты жизни у Ивана Диодоровича уцелела только белая капитанская фуражка.
Ганька явился принимать судно, хотя ничего не понимал ни в буксирах, ни в пушках. Капитану и команде
— Какого ляда они у нас шарются? — проворчал матрос Краснопёров.
Чекисты перебрались на причал.
— Ну что, довольны крейсером? — весело спросил команду Ганька.
Стальными и прямоугольными объёмами пароход громоздился у пирса как чужак. Вместо окон темнели смотровые прорези с крышками-козырьками.
— Ох ты, мать! — вдруг спохватился Ганька. — Название-то новое надо!
— Лёвшино — моя родная деревня, — глухо возразил Нерехтин.
Ганька похлопал его по плечу:
— В яму твою деревню, дядя. «Медведь» теперича «Карлом Марксом» стал, а твой пароход будет называться «Урицкий»!
Иван Диодорович промолчал. Что ж, всё потеряно — значит, всё. Катя смотрела на Нерехтина и не узнавала его. Почему дядя Ваня такой покорный?
Вечером Катя постучала в каюту Нерехтина. Иван Диодорович лежал в светлой темноте на койке, но не спал. Катя присела у него в ногах.
— Дядя Ваня, вы боитесь этого Мясникова? — прямо спросила она.
— И тебе надо бояться, — негромко отозвался Нерехтин.
— А я вот не боюсь, — просто сказала Катя.
Даже сквозь полумрак Иван Диодорович увидел в Кате Якутовой то же самое, что увидел в сыне Сашке в последнюю встречу: юношескую тонкость лица и непримиримую чистоту. Сашке тогда было столько же лет, сколько теперь Кате. Он учился на кораблестроительном факультете Петербургского политехнического института. Едва началась война с Германией, он записался добровольцем.
Его направили на фронт в штаб генерала Самсонова.
В августе 1914 года в Восточной Пруссии огромная армия Самсонова угодила в ловушку и была растерзана немцами. Поражение потрясло генерала и сломало его дух. С офицерами штаба генерал выходил из окружения пешком по лесам. В одну из ночей, выбрав момент, Самсонов тихо удалился в чащу. Сопровождал его лишь адъютант Александр Нерехтин. Генерал вытащил из кобуры револьвер и выстрелил себе в сердце. Но адъютант не мог бросить своего командира даже за чертой смерти и тоже взвёл курок. Тела погибших так и остались лежать в траве под шумящими мазурскими вётлами.
Сейчас, в августе 1918 года, капитан Нерехтин прекрасно понимал генерала Самсонова. Но Сашку не понимал. Если честь выше вины — значит, это гордыня. Честь восстанавливает порядок жизни, пускай и через боль, а гордыня разрушает. И Саша, единственный сын, убил не только себя — убил и свою мать. Душа Ивана Диодоровича истекала слезами от жалости и нежности к Сашке — и куда-то бессмысленно
В 1915 году вдова генерала Самсонова отыскала в Пруссии могилу мужа: погибших русских офицеров похоронил местный мельник. Тело генерала перевезли в Россию, в родовое имение Самсоновых. А Саша Нерехтин остался в Пруссии. Вдова взяла только горсть земли с его холмика. В январе 1916 года в Пермь на квартиру Нерехтиных курьер доставил от вдовы шкатулку с этой землёй.
В январе 1918 года Иван Диодорович высыпал её в могилу жены.
Иван Диодорович смотрел на Катю и в полумраке каюты словно бы видел рядом с ней своего Сашу — как жениха рядом с невестой. Отчего оно — Катино бесстрашие перед чекистами? От юношеской пылкости? Или от гордыни?
— Послушай, Катюша… — медленно сказал Нерехтин. — Твой батюшка был слишком смелый. Мой сын — слишком честный. А моя жена слишком сильно любила. Поэтому они умерли.
— К чему вы о них заговорили, дядя Ваня? — удивилась Катя.
— Я поумней тебя, Катюша. И я тебя узнал. В тебе — все три перебора.
04
Красноармейцы выволокли из трюма баржи первых попавшихся узников — какого-то парня и господина в истрёпанной тужурке, наверное земского учителя. Их поставили на краю палубы. Парень нелепо улыбался: дескать, это ведь шутка, я понимаю, ладно уж, потешу вас… Учитель что-то возмущённо выговаривал. Бойцы вскинули винтовки. Залп. Учитель полетел в воду, а парень, корчась, упал на доски. Один из красноармейцев подбежал и ткнул его штыком.
Парень выгнулся. Красноармеец ногой столкнул убитого с борта.
Караульные арестантской баржи затеяли расстрелы не просто так. Увидев на «Русле» военкома Седельникова, они захотели показать, что не даром едят свой хлеб. А Ване было не до баржи. Из Сарапула на буксире он привёз отряд для обороны Галёво. Восставшие на Ижевском заводе солдаты перебили у себя большевиков и могли атаковать Воткинский завод — значит, и Галёво тоже.
Воткинский завод находился в восемнадцати верстах от Галёво; железная дорога подбиралась с юга и перед селением ныряла в распадок, спускаясь на узкую бровку берега. Миновав клёпаные башни резервуаров товарищества «Мазут», она пробегала вдоль пристаней и заканчивалась на судомастерских. Воткинский завод изготовлял мостовые фермы, орудийные лафеты и рельсы; в Галёво их перегружали на баржи. А ещё на верфи заводского пруда строили корпуса пароходов. Их пустыми осторожно сплавляли по мелким речкам от завода до Камы, затем подтягивали к пирсам галёвских судомастерских и там уже оснащали машинами — доводили до готовности. В затончике под хмурым еловым крутояром стояли три буксира и новенькое пассажирское судно.
«Русло» пришвартовался у небольшого дебаркадера, а тюремная баржа находилась чуть поодаль, на рейде, зачаленная посреди реки двумя якорями. Когда Седельников, разместив бойцов по домам, вернулся на буксир, на барже засуетились караульные. Сам военком, капитан Дорофей Михайлов, лоцман Федя Панафидин и команда «Русла» с кормы наблюдали за казнью на барже.
— Боже святый… — крестясь, в ужасе прошептал Федя. — Вань, зачем это?..
Ваня не знал зачем. Он тоже был неприятно взволнован.