Броня
Шрифт:
Один пастух убил сразу четырех. Один пастух - четырех.
Скорей. Скорей.
Скорей.
В конце нашей улицы стоят два тутовых дерева, стоят как ворота в мир: никаким другим путем, кроме как мимо этих деревьев, уйти с нашей улицы невозможно. Фазиля пырнули именно здесь, Алекпера тоже здесь, и Агарзу тоже пырнули здесь.
Если он будет только с ножом, то я справлюсь.
Если с ножом, то справлюсь.
Скорей.
Скорей.
Скорей.
Ну
Я остановился как вкопанный, но только на мгновение, потом я сказал, чтобы он отпустил меня: "Успеешь еще рассчитаться со мной, а сейчас отпусти, ради всего святого, отпусти".
– "Отпустить, - спросил он, - тебя отпустить?" - "Да" - ответил я, - меня". На его желтом от анаши лице промелькнуло подобие улыбки. "Что значит отпустить, - спросил он, - две ночи стерегу я тебя здесь, стерегу, дрожа от холода, а ты говоришь отпусти, тупая твоя голова? Обесчестил всю улицу, не человек ты - кобель, а теперь говоришь отпусти? Шакал и сын шакала, вот ты кто!"
"Шахин болен, - сказал я, - Шахин умирает, ты же знаешь, кто это, это мой сын, вот теперь он очень болен, и я иду за врачом".
– "Да, я знаю его, сказал он, - я знаю твоего сына, а ты знаешь, кто такой Орхан? Ты думал о нем, когда продавал его отца? Думал? Думал о моем сыне?" - "Отпусти меня, повторил я, - отпусти, приду, куда прикажешь и когда прикажешь, а сейчас отпусти".
– "Нет, - сказал он, - вот здесь семь пуль, и все семь для тебя одного, понятно?" - "Понятно, - отвечал я, - понятно, но позволь только сообщить врачу, пойдем вместе, если хочешь, а потом делай все, что тебе вздумается".
– "За кого ты меня принимаешь, - сказал он, - за кого, ишачье ты отродье? Сколько дней я уже на ногах, голодный, холодный, ночи не сплю, тебя поджидаю, умираю, но ты, собака, умрешь раньше, и поделом тебе, продажная тварь!"
Потом раадались выстрелы, и я захотел крикнуть: "Кя-зым-лы! Кя-зым-лы!" Но я не успел, потому что опять раздались выстрелы, а вместе с ними какие-то металлические звуки, словно монеты одна за другой падали на асфальт. Затем я увидел неестественные зрачки Агагюля, зрачки волка. "Что ты надел снизу, кричал он, - что ты надел, железную рубашку, что ли? Что ты надел, что пуля не берет тебя? Я их выпущу в твою проклятую башку".
Он снова выстрелил, теперь он стрелял в мою голову, и снова
Потом вдруг стало тихо, настолько тихо, что я услышал шорох листьев на тутовых деревьях.
"Что ты с собой сделал?
– спросил он.
– Что ты сделал? Пули не берут тебя, пули не берут тебя, понимаешь, не берут, что ты сделал с собой? Не подходи, крикнул он, - не подходи, застрелю, не подходи ко мне, слышишь!"
Последние две пули, как и прежде, отскочили от меня. На этот раз я явственно почувствовал, как они на мгновение коснулись моего лба и отскочили, как щелчок. Это встряхнуло меня, и я наконец сам понял, что пули неопасны для меня, что мое тело закутано в невидимую броню.
Агагюль дико закричал, отшвырнул пистолет и бросился бежать...
...Сейчас, когда я вспоминаю эту историю, мне становится не по себе: неужели такое действительно могло со мной случиться? Действительно ли я видел Агагюля в ту ночь, правда ли, что он стрелял в меня и его пули меня не брали? Не знаю, что я думал бы со временем сам обо всем этом, если бы я не поднял с земли пистолет, брошенный Агагюлем. В нем оставалась еще одна пуля, и это была самая настоящая пуля. Позже я выкинул пистолет в канализационную яму около старой бани. Мне кажется, что никакого чуда здесь не произошло, что все так и должно было быть, тем не менее я никому не рассказал об этом случае, даже Солмаз не рассказал.
Сегодня вечером, укладывая Шахина, я рассказывал ему о том, как я убивал тигров. За дверью вновь, как и в тот вечер, раздались звуки: так-так, так-так. Солмаз открыла дверь. "Заходи, - сказала она, - заходи, сегодня у нас был плов, и я тебе оставила целую тарелку, проходи, садись".
– "Дай вам аллах здоровья", - ответил Мамедбагир и снова долго выколачивал за дверью свою трубку. Потом он вошел, и вновь было не продохнуть от махорки.
Солмаз подвела и усадила его за стол. Устроившись поудобнее, он поздоровался: "Салам-алейкум".
– "Салам-алейкум", - ответил ему Шахин. Солмаз принесла тарелку плова, поставила ее перед Мамедбагиром, а сама подошла и села рядом с нами.
Как обычно, Мамедбагир коротко помолился, взялся за еду, потом, вспомнив, сказал: "Знаете, Агагюлъ сошел с ума, вчера его поймали на бульваре, он бегал, целился в гуляющих пальцем и стрелял: паф, паф, паф..."