Бруски. Том 1
Шрифт:
– Стоп-стоп-стоп… – торопливо проговорил он. И вот перед ним – первое утро на «Брусках». Богданов сидит на берегу Волги и удит, затем они поднимаются в гору, и Богданов рассказывает о своем друге, который вез себе в совхоз жену… и «лошадиные зады с взъерошенными хвостами поднялись кверху и нырнули в воду, а за ними нырнули и сани вместе С его женой, дочкой и кучером… а он как-то выпрыгнул из саней, стоит на льду и держит в руках
И Кириллу стало все ясно…
«А опрыскиватели хранит… на память. Вот он какой». Кирилл бережно завернул их в кошму, поставил в угол и вышел из комнаты.
Старый парк гудел приглушенно, точно разомлев от жары, и Кириллу показалось даже, что и ноздрястые дубы, и белобокие, будто улыбающиеся березы, и желтеющие, хрустящие под ногами травы – все подслушивают его, потешаясь над его горестями.
«Смахнуть! Все к чертовой матери!» – сказал он себе и забился в переплетенный, перевитый хмелем кустарник под обрывом. Но тут же снова почувствовал, что все в нем разрывается, что, как он ни успокаивает себя, как ни приводит на помощь свой рассудок, все-таки ему больно – и оттого, что Улька обманывала его, и оттого, что Штыркина смолотила машина, и оттого, что на «Брусках» ералаш.
Под обрывом купался Богданов. Он буйно отфыркивался, плескался, играя водой, – так мог бы купаться медведь. Затем начал прыгать, поблескивая на солнце обрюзглым телом.
– Как кот, – беззлобно произнес Кирилл и с завистью посмотрел, как Богданов, точно борец на сцене, размахивая локтями, держа кулаки на груди, вышел на берег и начал стряхивать с себя ладонями капли. – Наверное, еще не знает о Штыркине: медовый месяц проводит. Пойду и я… Пусть что будет… – выбрался из чащи.
Детский дом стоял на пригорке, около березовой рощи. От дома еще пахло сосновыми бревнами. В кругу детей на площадке сидела Стеша и, спустив косынку на плечи, вместе с ними пела:
Каравай, каравай, Кого хочешь, выбирай.Дети около нее были уже рослые, и малыши лежали под навесом, задрав ножонки.
Кирилл долго стоял около загородки, смотрел на детей, на Стешку и не решался подойти к ней.
– Дядя Киря! – закричала Аннушка.
«Судьба идти», – подумал он и вошел на площадку.
– Что?… – почему-то испуганно спросила Стеша. – Что случилось? Я одна
– Вот видишь… я открыто к тебе, – несвязно начал Кирилл. – Открыто, прямо, что ль. Ну.
Она молчала, потом все больше бледнея, подняла на него глаза:
– Что? Уже забыл Машины колени?
Такими словами Стеша словно наотмашь ударила по лицу Кирилла: в нем все взорвалось, и он крупными шагами, почти не понимая, что делает, кинулся с площадки, не слыша, как вслед ему кричала Стеша.
У крыльца конторы стоял в упряжи рысак. В тарантасе сидел Захар Катаев. Он собирался ехать за доктором. Кирилл с разбега вскочил в тарантас, крикнул:
– Пошел! На село пошел, дядя Захар!
Кирилл и Захар Катаев скакали на рысаке по улицам Широкого Буерака, по улицам Алая, по полям, не разбирая дороги, Кирилл наяривал на гармошке, а Захар, подпевая ему пьяным голосом, иногда прерывал песню лепетом.
– Не загоним, Кирилл Сенафонтыч, рысака не загоним?
– Дуй, дядя Захар! Дуй! – кричал Кирилл и широко растягивал мехи гармони.
В коммуне же как будто ничего не случилось: там шла работа бригады работали на карьере, по выделке брусков из красного камня, на полях, готовясь собирать турнепс, на горе у Вонючего затона. Урчала молотилка на Винной поляне.
А к вечеру коммунары, кончавшие работу на торфянике, заметили, как с горы Балбашихи, поднимая столбы пыли, спускался по направлению к «Брускам» автомобиль.
– Кто же это может быть? – спросил Николай Пырякин, взбираясь на баржу, чтобы пристальнее рассмотреть тех, кто спускался с горы.
С горы спускался вовсе не автомобиль, а самый обыкновенный тарантас, только без задних колес, отчего он чиркал осью и поднимал пыль.
– Вот это да! – сказал Николай. – Кто-то и колеса-то пропил. Да это, никак, наши?… Наши и есть Рысак-то наш.
На поля коммуны ворвались Кирилл и Захар. И, так же наяривая на гармошке, распевая песенки, промчались к Сосновому оврагу и скрылись в Гремучем долу.
– Дедушка! Дедушка Артамон в нем проснулся, – оправдывался перед коммунарами Чижик. – Тот, бывало, как попадет ему под хвост, месяц – месяц глохтит. И этот. Связать его надо, буяна…
– Ничего. Мы вытряхнем из него дедушку Артамона. Да и сам он маненько протрясется, – ответил Николай Пырякин и направился в столовую.