Бубенчик
Шрифт:
– Во имя отца и сына… – собралась было перекреститься Каролина, но вдруг заметила рядом извивающегося ужа и с криком ринулась прочь.
Когда дома она рассказала обо всем мужу, Улис, успокаивая жену, заверил, что та его пройдоха землячка давным-давно приказала долго жить, а черт по сей день все трудится над ее злополучным волосом.
– Так ведь и волос волосу рознь, – усомнилась Каролина, хотя на душе у нее полегчало.
У Каролины полегчало, зато у мужа ее тяжелей стало.
– Тебе-то что, – все чаще говорила ему жена, – тебе сам черт помогает! А мне кто поможет?
Раньше бывало,
Вот почему однажды, не стерпев, нарушила она клятву и все рассказала матери. Та бросилась на болото, дождалась позвякивания, до смерти перепугалась и в ближайшее воскресенье отправила дочку с зятем в костел исповедоваться. А дочери к тому же строго-настрого наказала поведать обо всем без утайки святому отцу.
Управившись по хозяйству, старуха услыхала колокольный звон, созывающий прихожан к мессе, сняла фартук и опустилась на колени с четками в руке. Да только губы шептали слова молитвы сами по себе, а мысли плескались сами по себе… Все мерещился нечистый, которого заманил сюда из болота зятек.
Дойдя до середины, Григене уже почти знала, что ей делать. Прервав молитву, перекрестилась, поцеловала крестик и принялась за работу. В шкафчике среди бутылочек с настоями валерианового корня, тополиных почек и прочих трав она нашла святую воду, извлекла из сундука кропило, вытащила из-под потолочной балки пучок можжевеловых веток, сохранившихся с прошлогодней пасхи, и с песнопениями принялась окуривать и окроплять избу.
Подержала над миской, где потрескивал на угольях можжевельник, голосящего Мартинаса, покадила, затем окропила Йонаса и Милдуте… Отправила их во двор, а сама продолжала освящать все зауголья, заглядывая под стол, под кровати, в запечье. И тут из своего укромного закутка пулей выскочил перепуганный кот. Григене даже покачнулась, даже угли рассыпала. «Хоть и смахивает на кота, – подумала она, – но вот те крест, что не кот! Молнией сверкнул и тут же сгинул…»
Поминая имя господа всуе, она перевела дух и направилась в хлев. Там и почуяла запах гари, перебивавший даже тяжелый навозный дух. Кинулась назад – батюшки, из избы дым уж валом валит!
– На помощь! Горим! – заголосила женщина, бросилась в дом и выплеснула на пылающие корзины в сенях ведро воды. Затем схватила в охапку Мартинелиса и закричала еще истошнее: – Люди! Езус-Мария! Горим!
К счастью, рядом был колодец. Отовсюду сбежались бабы, мальчишки, старики, оставленные присматривать за хозяйством. Они выхватывали из огня постели, одежду, плошки-поварешки.
Избу спасти не удалось. «Радуйтесь еще, что бревна новые не сгорели, – утешали соседи, – что овин да хлев не тронуло». А Григене, простоволосая, чумазая, в прожженной юбке, бессильно опустилась
– Я вам сейчас, люди добрые, как на духу признаюсь – он и долю свою жениховскую чертовыми деньгами выплатил! Вызвал с болота сатану, душу свою ему заложил, вот и принес, сколько причиталось.
…Слыхали небось звон со стороны топей? То не Иуда цепями бряцает, а сатана Улисов волос кучерявый распрямляет! Зять сам признался! Да вы поглядите, что у него за глаза!.. Смурые, пепла серого тусклее, словно огнем их кто адским опалил.
Излив душу, Григене хотя бы себя убедила, что из-за Улиса, зятя своего, лишилась она нынче крова. С детишками малыми, а уж Мартинукас, тот и вовсе сосунок.
Соседи только помалкивали и, пожалуй, не очень-то верили тому, что выкрикивала убитая горем Григене. Но те, кто задержался подольше, чтобы бедную женщину утешить, разбросанную утварь в одно место сложить, слышали, как она чуть не слово в слово выложила все зятю, вернувшемуся из костела. Каролина же мало того, что не вступилась за мужа, еще и от себя добавила.
– Ну и ступай на то свое болото, – чуть не с кулаками набросилась она на Улиса, – да не смей возвращаться, покуда денег на избу не выклянчишь! Чтоб ты провалился в том чертовом болоте! Головушке моей покой дал…
Улис, выведав у Йонукаса, что накануне пожара «бабуля» окуривала избу и хлев, попытался растолковать жене, где тут собака зарыта. Ведь обещала же все в тайне держать. Будет теперь ей урок, что и языком можно пожар устроить. А вот потушить…
– И он еще брешет! – в сердцах схватила тлеющую головешку супруга. – Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! Убирайся вон, да помни: коли до осени избу новую не поставишь, не видать тебе больше ни меня, ни детей!
Ни слова не говоря, Улис как был, в нарядной одежде, поплелся к хлеву и принялся швырять наружу навоз. Скотина и во дворе или в овине не пропадет, а им придется пока в хлеву пожить. Как-никак крыша над головой.
Но вконец осатаневшая Каролина и отсюда стала гнать его, как собаку.
– Да будет тебе, – произнес Улис как можно спокойнее. – Вот навоз выгребу, веток еловых настелю, барахло перенесем – и счастливо оставаться.
Как сказал, так и сделал. За время восстания он привык спать в лесу, на листьях папоротника, укрываясь в непогоду под сенью пахучих еловых лап. Вот и сейчас высокие сосны и ели приютили его. Лениво покачивая ветвями, они словно убаюкивали Улиса, говоря: «Все пройдет, все пройдет…» С шуршанием сновали по стволам шустрые белки, терпко пахло прелой землей, мхом, ранними грибками, и Улису стало так спокойно и хорошо, что захотелось превратиться в валун и до скончания века вслушиваться в таинственные шорохи леса, звонкий шепот листьев осины, пересвист, тиленьканье и гомон пташек… Уж больно не хотелось ему возвращаться в этот захватанный и обгрызанный, словно щербатая ложка, прокопченный быт, от которого тянуло гарью…